Ами позволила себе устало улыбнуться, сделав вид, что ищет в их поддержке утешение.

— Я... я понимаю его. Было больно прощаться. Но я справлюсь. — она сделала глоток воздуха, словно собираясь с силами. — Он обещал писать. Как только устроится там.

Это была последняя деталь, призванная успокоить их и объяснить возможное будущее отсутствие новостей — якобы хаос в России.

Отец кивнул, удовлетворенный.

— Конечно. Он должен навести порядок в своих делах. — Он вернулся к бумагам, ясно давая понять, что тема закрыта. Инцидент исчерпан. Угроза миновала.

Ами прошла на кухню, сделала вид, что пьет чай. Она слышала, как родители перешептываются за ее спиной. Слышала облегченный вздох матери. Видела, как плечи отца расслабились.

Они не радовались открыто. Они были слишком хорошо воспитаны для этого. Но в атмосфере дома что-то изменилось. Напряжение, витавшее с момента появления Алексея, рассеялось. Их мир вернулся в свое привычное, предсказуемое русло. Их дочь была дома, спасена от неподходящей связи, и все было хорошо.

Ами стояла у раковины и смотрела в окно на знакомую улицу. Она только что предала человека, которого любила. Она солгала своим родителям, которым была обязана всем. И они приняли эту ложь с благодарностью.

Она чувствовала себя не героиней, совершившей хитрый трюк, а предательницей в обоих лагерях. Она закрыла глаза, мысленно посылая сигнал в пустоту, туда, в город, где теперь скрывался ее единственный сообщник, ее единственная настоящая семья.

Держись, — думала она, глядя на свое отражение в стекле, в котором угадывались черты лгуньи. Теперь ты совсем один. И я тоже.

Номер в бизнес-отеле где-то на окраине Осаки был безликим и стерильным. Две комнаты, ванная, телевизор с бесконечными ток-шоу, которые он не смотрел, и окно с видом на глухую стену соседнего здания. Это был идеальный склеп для того, чтобы окончательно убить одного человека и достроить другого.

Первые часы Алексей — Кейджи — просто просидел на кровати, вглядываясь в узоры на безвкусных обоях. Ошеломление от успеха в порту сменилось глухой, давящей пустотой. Он был никем. Человеком без прошлого и без будущего, застрявшим в липкой паутине собственной лжи.

Но долго предаваться отчаянию было нельзя. Каждый день в этом номере стоил денег, а его новые, подлинные документы Кейджи Танаки были ключом не к свободе, а к новой клетке, если он не сумеет ей правильно воспользоваться.

Он включил ноутбук. На этот раз его погружение в цифровой след было иным. Раньше он выискивал детали для маски. Теперь он учил душу.

Он нашел страницу Кейджи в соцсетях. Не просто просматривал, а вживался. Вот он, пятнадцатилетний, щербатый, на школьном фестивале в смешном костюме. Алексей смотрел на фотографию, повторяя про себя имена выделенных людей: «Хирото, Юма, Рина...» Он читал старые посты, выискивая обрывки фраз, шуток, общих воспоминаний. Он нашел переписку о походе в горы, где Кейджи проколол шину у своего велосипеда и они всю ночь плутали. Он учил не факты. Он учил эмоции. Он пытался понять, как этот человек думал, что его смешило, что злило.

Затем началась работа с официальными данными. Он нашел сканы своего — нет, его — старого паспорта, водительских прав, заявления на работу. Фотографии там были другие — более строгие, официальные. Он встал перед зеркалом в ванной, при свете холодной лампы дневного света, и начал новую ювелирную работу. Скулы должны быть чуть уже? Форма губ? Он корректировал себя с точностью до миллиметра, стирая последние, мельчайшие следы Алексея Петрова. Он добивался не просто сходства. Он добивался идентичности.

Самым страшным был круг общения. Он составил список. Одноклассники. Бывшие коллеги с подработок в студенчестве. Друзья из спортзала. Родители... Он нашел их профили. Смотрел на лица матери и отца Кейджи, которые, вероятно, уже оплакали своего сына. И теперь он, вор, должен был быть готов встретиться с ними и солгать им в глаза.

Он учил их имена, профессии, адреса. Узнал, что отец любит гольф, а мать выращивает орхидеи. Он нашел их семейные фотографии и до тошноты изучал обстановку в их гостиной, чтобы, не дай бог, случайно спросить про старый диван, который они уже выбросили.

По вечерам он включал камеру на ноутбуке и смотрел на себя. Не оценивая внешность, а отрабатывая мимику. Как Кейджи улыбался — немного криво, левая щека поднималась выше. Как он хмурился, съезжая к переносице. Как он почесывал затылок, когда нервничал. Алексей повторял эти жесты перед зеркалом, пока они не становились естественными, пока его собственное тело не начинало забывать, что когда-то оно двигалось иначе.

Он был актером, готовящимся к роли всей своей жизни. Роли, которую ему предстояло играть без суфлера и без антракта. До самого конца.

Иногда ночью он просыпался от собственного крика. Ему снилось, что он стоит перед родителями Кейджи, а его лицо начинает плыть, превращаясь обратно в лицо Алексея, и они смотрят на него с ужасом и ненавистью. Он вскакивал, подбегал к зеркалу и с облегчением видел там все то же чужое, ненавистное и такое необходимое ему лицо.

Он хоронил себя заживо. Каждый выученный факт, каждое скопированное движение было горстью земли, летящей на крышку его собственного гроба. И в этом склепе стерильного номера отеля, в полном одиночестве, по крупицам собиралась новая личность. Не идеальная копия. Не призрак. А нечто третье — гибрид. Труп Кейджи Танаки, оживленный волей и отчаянием Алексея Петрова. Новое существо. Легенда из плоти, крови и украденных воспоминаний.

Люди думают, что личность — это нечто данное, нерушимое, ядро, вокруг которого строится жизнь. Они не понимают, что личность — это история. История, которую мы рассказываем сами себе и окружающим. Набор заученных реакций, позаимствованных фраз, скопированных манер.

То, что я делал в той комнате, было не кражей. Это было писательством. Я брал рассыпавшуюся, оборвавшуюся историю одного человека и заново переплетал ее нити, вплетая в нее свои собственные — страх, волю, тоску, любовь к Ами. Я не становился Кейджи Танакой. Я создавал нового персонажа по его чертежам, но с своей собственной, израненной душой внутри.

Это был самый отчаянный акт творения в моей жизни. Я был и глиной, и гончаром. И я понимал, что настоящая магия — не в том, чтобы менять форму своей плоти. Истинная магия — в том, чтобы переписать свою собственную душу поверх чужой, стереть одни воспоминаний и вписать другие, заставить себя поверить в собственную ложь настолько, чтобы она стала единственной правдой.

Именно тогда я сделал свое самое важное открытие: мы все — не кто иной, как история, которую мы решили рассказать миру. И у меня появился уникальный шанс выбрать свою заново. Не из того, что было дано, а из того, что я смог найти и украсть. Я не хоронил себя в той комнате. Я рождался.

Воздух в столовой был густым и уютным, пропахшим жареным угрем и свежесваренным рисом. Семейный ужин проходил в привычном, почти ритуальном молчании, нарушаемом лишь стуком палочек о керамику. Ами чувствовала на себе взгляды родителей — тяжелый, оценивающий взгляд отца и тревожный, сканирующий — матери. Они ждали. Ждали, когда она заговорит об нем. Об Алексее. О его отъезде.

Она сделала вид, что поперхнулась, отпила глоток чая и поставила чашку с тихим, но четким стуком, привлекающим внимание.

— Знаете, а в Токио было интересно, — начала она негромко, будто размышляя вслух, глядя куда-то мимо них, в стену.

Мистер Танака перестал жевать, поднял на нее глаза. Миссис Танака замерла с поднесенной ко рту палочкой.

— Мы с Алексом... с Алексом ездили в научный центр, сдать последние данные с «Колыбели». Это было наше последнее обязательство по контракту, — она сделала небольшую, искусно сыгранную паузу, позволяя им вспомнить, что связь с «гайдзином» была чисто рабочей. — Потом он... улетел. А я решила не торопиться с обратным поездом. Взяла на прокат машину. Хотелось проехаться одной, подумать.