Он сидел, вжавшись пальцами в виски, пытаясь заставить свой перегретый процессор работать дальше. Это была настоящая борьба. Не с материалом — с ним всё было ясно. Он боролся с собственной физиологией, с пределом, который его новое тело ещё не научилось обходить. Он штурмовал крепость японской образовательной системы не магией, а чистой, голой интеллектуальной мощью, купленной ценой физического страдания.

И каждый вечер, выключая ноутбук, он валился на кровать, обессиленный, с горящим черепом, и смотрел в потолок, чувствуя, как по нервным путям медленно растекается яд усталости. Он не просто готовился к экзамену. Он насиловал собственный разум, заставляя его выдать на-гора идеально структурированный продукт, который должен был открыть двери в университет для человека, которого на свете не существовало.

День экзамена наступил с неестественной, почти зловещей тишиной. Бешеная гонка подготовки завершилась, оставив после себя вакуум и лёгкую, привычную головную боль, будто похмелье после интеллектуального марафона. В дверь постучали. На пороге стояла Ами, одетая в спокойное, нейтральное пальто, её лицо было маской собранности и поддержки.

— Готов? — спросила она просто, и в этом вопросе был не только смысл «выучил ли ты всё», но и «готов ли ты выйти в свет и сыграть эту роль».

Алексей, уже полностью в образе Кейджи в своей самой простой и строгой одежде, лишь кивнул, проверяя, всё ли в порядке с документами. Молча они вышли, и их шаги по бетонным плитам тротуара отдавались эхом в утренней морозной тишине рабочего района Осаки.

Университет Осаки встретил их не помпезностью, а спокойной, внушительной солидностью. Широкие, выложенные брусчаткой аллеи, массивные здания из тёмного кирпича и бетона, от которых веяло не советским гигантизмом его альма-матер в Петербурге, а другим, восточным чувством порядка и традиции. Тот институт был монументом науке, порой неуклюжим, но грандиозным. Это место было её цитаделью — ухоженной, строгой и непререкаемой. Алексей ловил себя на том, что невольно ищет глазами знакомые черты: здесь не было развешанных между корпусами растяжек, не слышно было громкого смеха из распахнутых окон. Всё было чинно, правильно и немного отстранённо.

Они остановились у большого стенда с расписанием и схемами аудиторий. Небольшая толпа абитуриентов и их родителей гудела тихим, напряжённым шёпотом. Алексей вглядывался в иероглифы, выискивая свои данные, как вдруг в него резко врезались.

— Ой! Гомэн насай! — раздался сбитый с толку женский голос.

На пол упала стопка тетрадей и папок, рассыпавшись веером. Алексей инстинктивно отпрянул, а Ами сразу же присела, чтобы помочь собрать.

— Всё в порядке, простите, мы не заметили, — поспешно сказал он, наклоняясь.

Перед ними была девушка его возраста, а рядом с ней, уже подбирая упавшую ручку, — юноша, её точная копия. Близнецы. Они наперебой извинялись, их движения были удивительно синхронными.

— Это мы не посмотрели, совсем заучились, — улыбнулся юноша, и его улыбка была ослепительной.

Именно это и бросилось в глаза Ами. Пока её пальцы перебирали бумаги, её взгляд скользнул по рукам девушки, которые та протягивала, чтобы забрать тетради. Кисти были изящными, но с ухоженными, крепкими ногтями правильной формы. Не просто аккуратными, а идеальными, как у неё самой — прочными, почти не гнущимися, какими они стали после События.

Ами подняла глаза на их лица. Они снова улыбались, извиняясь, и она увидела их зубы. Для Японии, где кривые или потемневшие зубы были почти нормой, их улыбки были неестественно безупречными. Ровные, белые, здоровые. И кожа — не просто чистая, а идеально гладкая, без малейшего намёка на поры или воспаления, будто отполированная фарфоровая глазурь.

Близнецы, подобрав всё, ещё раз извинились и растворились в толпе, направляясь, судя по всему, к тому же факультету.

Ами выпрямилась, её лицо было задумчивым и настороженным. Она тихо тронула рукав Алексея.

— Ты видел? — её голос был чуть громче шёпота.

— Что? — он не понял, всё ещё мысленно находя свою фамилию в списках.

— Их. Эту пару. Их руки. Их зубы. Их кожу.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде читалось не просто любопытство, а тревожное узнавание.

— Они такие же, как мы. Изменённые. Я почти уверена.

Слова повисли в холодном воздухе. Внезапно университетский двор перестал быть просто местом сдачи экзамена. Он стал полем, на котором они были не единственными игроками с особыми условиями. Их тайна, которую они так тщательно оберегали, возможно, была не такой уж уникальной.

Алексей медленно кивнул, его собственное волнение перед экзаменом мгновенно затмила новая, куда более серьёзная тревога. Он посмотрел в ту сторону, где скрылись близнецы. Теперь это было не просто поступление. Это была разведка.

Аудитория была огромной и бездушной, как ангар. Ровные ряды столов уходили вперёд, к возвышению, где, словно судьи, сидели неприступные преподаватели. Воздух гудел от сдержанного напряжения, смешанного со скрипом сотен стульев и шуршанием листов для черновиков. Алексей прошёл к своему месту, и ледяная волна узнавания пробежала по его спине: прямо перед ним усаживались те самые близнецы.

Он опустился на стул, стараясь дышать ровно. Перед ним лежал чистый бланк экзаменационной работы. Его разум, ещё несколько часов назад кипевший структурированными данными, теперь был похож на перегретый процессор, готовый к вычислениям, но отягощённый странной, давящей тишиной. Сигнал к началу прозвучал резко и безжалостно.

Первые вопросы он щёлкал почти машинально. Мозг, настроенный на максимальную эффективность, выдавал ответы, как отлаженный алгоритм. Но затем начались сложные, многоуровневые задачи, требующие не просто памяти, а глубокого анализа. Он погрузился в них, отгородившись от мира стеной концентрации.

Тишину нарушал лишь скрип карандашей да редкие вздохи. И ещё один звук. Тихий, отчётливый, ритмичный. Тук-тук-тук-тук.

Алексей на мгновение оторвался от расчётов. Звук доносился спереди. Девушка-близнец, задумавшись над особенно сложным уравнением, непроизвольно постукивала кончиками ногтей по краю стола. Звук был сухим, очень твёрдым, отчётливым — не глухим стуком обычной ногтевой пластины, а почти что костяным, керамическим.

И этот звук был до боли знаком.

Перед глазами Алексея мгновенно всплыла картинка: комната в его отеле, Ами, склонившаяся над картой, её пальцы с такими же ухоженными, негнущимися ногтями, отбивающими точно такой же, твёрдый, лишённый природной мягкости ритм. Тук-тук-тук-тук. Звук размышления. Звук изменённой плоти.

Лёд тронулся где-то глубоко внутри. Его собственное волнение, его страх быть раскрытым из-за слишком блестящих ответов вдруг отошли на второй план, сменившись жгучим, всепоглощающим любопытством.

Он поднял взгляд и начал наблюдать. Уже не украдкой, а с холодной, аналитической целенаправленностью учёного, изучающего новый, неведомый вид.

Он видел, как брат, сидевший рядом с сестрой, наклонился к своему листу. Его движения были не просто плавными — они были неестественно точными, без малейшего лишнего колебания, будто его мускулы получали идеально выверенные команды. Карандаш в его руке скользил по бумаге с пугающей скоростью, но почерк оставался чётким и разборчивым.

Алексей посмотрел на его шею, на участок кожи у ворота свитера. Она была не просто чистой. Она была идеально ровной, матовой, будто кукольный фарфор, лишённая малейшей текстуры или пор. Точно такой, какой стала его собственная кожа после трансформации.

Он перевёл взгляд на спину девушки. Она сидела неподвижно, её поза была расслабленной, но в этой расслабленности чувствовалась стальная пружина готовности. Ни намёка на сутулость, на усталость. Абсолютный, невозможный для обычного человека, сидящего несколько часов подряд, контроль над своим телом.

И тогда последние сомнения рухнули. Это не было случайностью или игрой воображения. Это было прямое, недвусмысленное доказательство. Они не просто были «похожи». Они были такие же.