Внезапно Алексей вздрогнул, словно от удара током.

— Здесь, — выдохнул он. — Прямо под нами. Глубина… около тридцати метров.

Ами заглушила мотор. Лодка плавно покачивалась на легкой волне. Наступила тишина, нарушаемая лишь плеском воды о борт. Где-то там, внизу, в кромешной тьме, лежала их цель. Их шанс. Их кощунство.

Они быстро, почти молча, помогали друг другу надеть снаряжение. Неопрен, ласты, маски, акваланги. Каждое движение было выверенным, лишенным лишней суеты. Это был не ритуал погружения. Это была подготовка к операции.

Ами посмотрела на него, ее глаза за стеклом маски были огромными и нечитаемыми. Она спросила без слов, готовая взять на себя инициативу, если он не сможет.

Алексей молча кивнул. Он был готов. Вернее, он был пуст, и эта пустота позволяла ему действовать.

Он сделал последний, глубокий вдох ночного воздуха и скрылся под черной, холодной поверхностью.

Тишина под водой была иной, нежели в его комнате. Та была пустой и выжженной. Эта — живой, тяжелой, насыщенной незримой жизнью. Но сегодня она не приносила успокоения. Она давила, как саван. Луч подводного фонаря, зажженного Ами, выхватывал из мрака взвесь, кружащуюся в такт их движению, словно мириады пылинок в луче света, пробившемся в склеп.

Они погружались быстро, почти вертикально, не замечая ни холода, ни красоты ночного океана. Их «сонар» — сплетенное воедино восприятие — вел их безошибочно. Алексей чувствовал его, «Марлин», еще до того, как увидел. Холодный силуэт искаженного металла, неестественно перекочевавшего в чуждую ему стихию. И пустоту вокруг. Ту самую пустоту, что теперь была и внутри него.

Катер лежал на боку, уткнувшись носом в илистое дно. Он был не старым и ржавым, а почти новым, что делало картину еще более жуткой. Стекло рубки было выбито, и черный провал зиял, словно глазница черепа. Вокруг не было ни рыб, ни крабов. Смерть, еще свежая, отпугивала все живое.

Ами коснулась его руки, указав жестом на открытый трюм. Ее лицо в свете фонаря было маской — сосредоточенной, лишенной эмоций. Они были не любопытными ныряльщиками. Они были падальщиками, пришедшими на пир к смерти.

Он кивнул, и они, сделав последний глоток воздуха из регуляторов, вплыли внутрь.

Мир сузился до луча фонаря, скользящего по перекореженным металлическим конструкциям, оборванным тросам, разбитым ящикам. Воздух выдыхался пузырями, которые с тихим стуком лопались о потолок, теперь бывший стеной. Вода была мутной от ила, поднятого их движением.

И тогда луч выхватил его.

Боцман. Или матрос. Молодой парень в прочной рабочей одежде, запутавшийся в оборвавшемся такелаже. Его лицо было скрыто тенью и маской из взвеси, но силуэт угадывался. Мелкий, щуплый. Не подходит. Они поплыли дальше, по узкому коридору. Еще одно тело. Девушка. Не подходит. Накатывала тошнота. Было страшно смотреть в безжизненные лица.

В конце коридора, в трюме, луч выхватил еще один силуэт. Там образовался небольшой воздушный карман. Тело лежало ничком, словно заснувшее, но неестественно скрюченное. Мертвец до последнего дышал этим воздухом. Вероятно, пытался, но не смог выбраться. Страшная смерть. Попытка за попыткой, неудача, возврат, чтобы глотнуть воздух и снова попытка спастись. И с каждой попыткой уходила надежда.

Алексей сделал несколько гребков ластами, приближаясь. Тело колыхалось в такт подводным течениям, неестественно, ужасающе живое в своей мертвости. Рука Ами легла ему на плечо, сжимая его в немом вопросе, в последнем предостережении. Он отстранился от ее прикосновения.

Алексей развернул тело. Парень был крепкий, широкоплечий, примерно как и он сам.

Ами замерла, ее рука с фонарем дрогнула. Алексей почувствовал, как его собственное дыхание перехватило. Не от страха или отвращения. От леденящего, бездушного осознания: оно подходит. И второе — не надо больше никого искать.

Его собственные руки, казалось, принадлежали кому-то другому. Они двигались сами, холодные и точные. Он нащупал нагрудный карман комбинезона. Ткань была грубой, пропитанной водой. Пальцы наткнулись на что-то твердое, прямоугольное.

Сердце его бешено заколотилось, крича о кощунстве, но разум, отключивший все чувства, был безжалостен. Он потянул. Что-то порвалось. На свет появился прозрачный пластиковый пакет, а в нем — кошелек, сложенный пополам.

Он повернулся спиной к телу, заслоняя его от Ами, и в свете ее фонаря, дрожавшей рукой, принялся вскрывать пакет. Воды вокруг как будто стало гуще, она давила на него, пытаясь остановить. В ушах стоял оглушительный звон.

В кошельке были деньги. Несколько мокрых, слипшихся банкнот. Фотография улыбающейся девушки на пляже. И главное — несколько пластиковых карт и сложенный вдвое, ламинированный документ в синей обложке. Удостоверение члена экипажа. Он почти не видел букв, его зрение расплывалось. Но он видел фото. Молодое, смуглое, улыбающееся лицо с беззаботными глазами. Кенджи Танака. Ирония судьбы, столь чудовищная, что ее можно было принять только как знак.

Он судорожно сунул кошелек в свой гидрокостюм, к животу, где он прилип к телу холодным, мерзлым пятном.

Ами снова коснулась его плеча, настойчиво. Она протянула ему свой подводный фотоаппарат в прочном боксе. Ее глаза за стеклом маски были полны неизбывной печали, но в них читалась решимость. Нужно лицо.

Алексей глубоко вздохнул, заставляя себя развернуться. Он подплыл к телу ближе, чем прежде. Поднял фотоаппарат. Луч фонаря упал прямо на лицо мертвеца. Кожа была восковой, черты уже начали расплываться, но основные черты — разрез глаз, форма носа, линия бровей — читались четко.

Его тошнило. Он зажмурился на секунду, борясь с спазмом, а затем нажал на кнопку. Вспышка ослепительно ярко, кощунственно озарила подводный склеп на долю секунды, выхватив каждую деталь, каждый след насильственной смерти.

Тело нельзя было оставлять. Если корабль найдут, тело опознают, и их план рухнет. Все было обговорено еще наверху. Они подхватили тело мертвеца и отплыли с ним подальше от корабля. Надели на мертвое тело груз и отпустили его. Тело быстро исчезло в темноте глубины, а Алексей и Ами еще с минуту стояли в воде, как бы провожая его в последний путь.

Вспомнились слова старой песни, что Алексей когда-то слышал на магнитофоне отца:

"Если придется когда-нибудь

Мне в океане тонуть,

Я на твою фотографию

Не позабуду взглянуть.

Руки, сведенные холодом,

Жадно к тебе протяну

И, навсегда успокоенный,

Камнем отправлюсь ко дну.

Там глубина необъятная,

Целая миля до дна.

Стану глядеть я, как по небу

Пьяная бродит луна.

Буду лежать я на дне морском,

В груде холодных камней.

Вот что такое романтика

В жизни бродячей моей.

Все потеряю на дне морском:

Грусть, и мечту, и покой…

Даже твою фотографию

Вырвет акула с рукой.

Если придется когда-нибудь

Мне в океане тонуть,

Я на твою фотографию

Не позабуду взглянуть.

"

Они всплывали слишком быстро, нарушая все правила. Алексей, вынырнув, отчаянно, с хрипом глотал холодный ночной воздух, но ему казалось, что он все еще тонет. В кармане гидрокостюма лежала не бумага. Лежала чужая жизнь, чужая смерть. И его единственный билет в будущее.

Он сгреб воду руками, пытаясь отплыть подальше от того места, от того, что лежало внизу. Ами молча забралась в лодку и помогла ему подняться. Он сидел на корме, трясясь крупной дрожью, не от холода, а от внутренней, всепоглощающей стужи. Он не смотрел на нее. Он смотрел на черную, безразличную воду, только что отдавшую им свою мрачную тайну и свою страшную цену.