Прошел день. Или два. Алексей начал выныривать. Ненадолго. На несколько секунд. В эти моменты пустота внутри сменялась острой, физической болью. Как будто внутренности вывернули наизнанку и посыпали солью. Он снова слышал слова тети Лиды. Снова видел — уже не абстрактно, а с жуткой четкостью — квартиру своих родителей. И снова нырял в онемение, единственную защиту от невыносимого.

В одно из таких кратких, мучительных пробуждений он обнаружил, что сидит, прислонившись к стене, и смотрит на свои руки. Они были бледными, чужими. Ами сидела напротив, скрестив ноги. Она не пыталась его кормить. Она просто ждала.

— Мне некуда ехать, — хрипло сказал он. Первые слова за несколько дней. Голос был чужим, простуженным, порванным.

Ами молча кивнула. Она поняла это раньше него.

— И здесь мне оставаться нельзя, — продолжил он, и в его голосе прозвучала знакомая нота отчаяния, но теперь в ней была и капля ясности. Горечь принятия. — Виза. Через два месяца заканчивается… меня вышвырнут. Как мусор.

Он поднял на нее глаза. В них стояла бездонная усталость и вопрос, на который, как он знал, ответа нет.

Ами держала его взгляд. Ее лицо было серьезным, почти суровым. В нем не было жалости. Была решимость. Та же, что вела ее вглубь океана.

— Ты можешь сидеть здесь и ждать, когда придут и вышвырнут тебя, — сказала она тихо, но каждое слово падало, как камень. — Ты можешь уехать и попытаться исчезнуть там, в том аду, что ты сам увидел. Стать одним из тех, кто долбит землю кайлом. Или одним из тех, кого привезли следить за ними.

Она сделала паузу, давая ему осознать это.

— Или, — ее голос стал еще тише, но от этого только тверже, — ты можешь выбрать жизнь. Нашу жизнь.

Он смотрел на нее, не понимая.

— У нас есть два месяца, Алексей, — продолжила она. — И у нас есть дар. Не просто слышать воду или чувствовать друг друга. Менять себя. Ты сам это почувствовал. Мы начали быть не гостями в глубине. Мы начали становиться ее частью. Так стань ей до конца.

— Что? — прошептал он. — Что я могу сделать? Использовать силу, чтобы продлить визу? Это бред.

— Нет, — она покачала головой, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь, который он видел лишь в океане. Холодный, безжалостный, животный огонь выживания. — Не продлить. Украсть.

Он замолчал, не в силах постичь смысл ее слов.

— Мы найдем недавно затонувший корабль, — выдохнула она, и ее план, чудовищный и безупречный, обрушился на него. — Мы найдем того, кто был на нем. Молодого. Примерно твоего сложения. Мы возьмем его документы. А ты… — она пристально посмотрела на его лицо, — ты изменишь себя. Станешь им. Мы сделаем новые фото. Ты выучишь его биографию. И ты станешь легальным. Ты получишь его имя. Его жизнь.

Алексей смотрел на нее с открытым ртом, с ужасом и отвращением. Это было кощунство. Вандализм. Безумие.

— Ты… ты предлагаешь мне… ограбить мертвеца? — выдавил он. — Использовать его тело? Его документы? Это…

— Это наш шанс! — ее голос впервые сорвался, в нем зазвучала сталь. — Это цена нашей свободы! Ты думаешь, тот мир, что снаружи, лучше? Они убивают миллионами! Они лгут, предают, грабят живых! Я предлагаю взять то, что уже никому не нужно, чтобы спасти то, что еще живо! Чтобы остаться вместе!

Она встала на колени перед ним, схватив его за плечи. Ее пальцы впились в него с силой, которую он в ней не предполагал.

— Для всех ты уедешь. А потом… через какое-то время… я приведу тебя в этот дом. Нового. С другими документами. С другим лицом. И представлю тебя своим родителям как своего парня. Человека, с которым я встретилась. Они будут недовольны, но они примут. Потому что ты будешь легальным. Потому что ты будешь здесь. С нами.

Она говорила страшные, невозможные вещи. Но в ее словах была та же безжалостная логика, что и в его анализе мировых держав. Это был план. Жестокий, аморальный, отчаянный — но план. В то время как у него самого не было ничего. Кроме пустоты и боли.

Он отшатнулся от нее, прижимаясь спиной к стене. Его сердце бешено колотилось. Он видел перед собой лицо незнакомого мертвеца. Чувствовал на своих пальцах воображаемую кожу другого человека.

— Я не могу… — простонал он.

— Ты можешь, — возразила Ами, и ее голос снова стал спокойным и неумолимым, как глубинное течение. — Потому что у тебя нет выбора. И у меня его нет. Мы либо сделаем это, либо нас разлучат. Или того хуже. Выбирай.

Алексей закрыл глаза. Перед ним вставали образы. Родители. Убитые за пачку денег и еды. Циничные лица западных политиков. Тысячи людей с кайлами в руках. И ее лицо. Ами. Единственное, что у него осталось.

Он сделал глубокий, прерывистый вдох. Воздух обжег легкие. И кивнул. Всего один раз. Коротко и резко.

Выбор был сделан.

Решение, принятое кивком, повисло в воздухе тяжелым, токсичным облаком. Теория была чудовищной. Претворить ее в практику казалось немыслимым. Но Ами, получив его молчаливое согласие, тут же переключилась в режим действия, словно щелкнув внутренним выключателем. Ее собственная боль, ее страх были отодвинуты в сторону, замещенные холодной, практической целесообразностью.

Они больше не говорили о морали. Они говорили о деталях.

— Нам нужно небольшое судно, — говорила Ами, ее пальцы чертили невидимые схемы на поверхности стола. — Рыболовный траулер, частная яхта, катер. Чем меньше экипаж, тем лучше. Чем свежее крушение — тем больше шансов, что… что тела не тронуты разложением и рыбой. И что их еще не нашли.

Алексей молча кивал, его собственный разум, еще недавно парализованный горем, теперь цеплялся за эту леденящую логику как за спасательный круг. Это была задача. Проблема, которую нужно было решить. И это было лучше, чем чувствовать.

Он стал живым сонаром. Сидя в своей комнате, закрыв глаза, он отсекал все лишнее — шум дома, голоса с улицы, собственные терзания. Его сознание погружалось в знакомый цифровой океан, но теперь он искал не глобальные нарративы, а конкретные, сиюминутные сигналы бедствия.

Он сканировал частоты береговой охраны, прослушивал переговоры рыбаков в радиодиапазоне, пробивался в базы данных портовых властей. Он искал пропуски. Сигналы, которые внезапно оборвались. Судна, которые вышли в море и не вернулись в срок.

Это была изматывающая, ювелирная работа. Его голова раскалывалась от напряжения, но он не останавливался. Охота началась.

— Есть, — его голос прозвучал хрипло на третий день поисков. Ами, сидевшая рядом с книгой, но не читавшая ни строчки, вздрогнула и подняла на него глаза.

— Что?

— Катер, — Алексей не открывал глаза, его лицо было бледным и сосредоточенным. — «Марлин». Частный, восемь метров. Вышел из соседней префектуры пять дней назад. На борту заявлено три человека. Выходил на дневную рыбалку. На связь не вышел, на запросы не отвечает. Поиски прекратили вчера. Сочли, что перевернулся в шторм, что был ночью. Всех спасшихся в радиусе нет.

Он открыл глаза. В них не было ничего, кроме усталости и ледяной ясности.

— Он нам подходит.

Поездку залегендировали под необходимость срочного выезда в Токио — якобы в научный центр с данными, привезенными с «Колыбели». В Токио, не привлекая внимания, арендовали небольшой прогулочный катер. Всю дорогу до расчетного района гибели «Марлина» они молчали, каждый погруженный в свои мысли, отгораживаясь от обыденности, которую им предстояло сменить на кощунство.

В нужный район они подошли уже затемно. Ни огней, ни лишних глаз.

Они шли без огней, ориентируясь по слабому свечению навигационного прибора и по тому внутреннему компасу, что теперь был у них обоих. Ами стояла у руля, ее профиль был резок и суров в лунном свете. Алексей сидел на корме, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Общий «дар» был настроен на одну-единственную цель — найти на дне холодный, безжизненный остов.

Они шли молча. Никаких слов не было нужно. Общее напряжение было между ними плотной, невидимой сетью.