Но самым страшным были пальцы.

Он садился за стол, клал руку на твердую поверхность и смотрел на увеличенный снимок отпечатков Кейджи. Он пытался представить эти завитки, эти петли на своих собственных подушечках. И здесь его ждала настоящая стена. Тело сопротивлялось яростнее всего. Это было слишком глубоко, слишком на клеточном уровне.

Первые попытки вызывали не покалывание, а жгучую, судорожную боль. Пальцы сводило судорогой, как будто он сунул их в кипяток. Он сдерживал крик, стискивая зубы, и снова пытался. Он представлял, как кожные гребешки медленно, мучительно перестраиваются, меняя вековой, данный от рождения узор.

После таких сеансов его руки дрожали, и он не мог удержать кружку с водой. Ами молча брала его пальцы в свои и растирала их, согревая, возвращая к жизни.

Но медленно, неумолимо, изменения происходили. Через день он уже мог положить свой палец на распечатку отпечатка Кейджи, и основные линии — папиллярные потоки — уже приблизительно совпадали. Это было неидеально. Но это уже не было и его собственным, старым узором. Это было нечто гибридное, уродливое и прекрасное одновременно — свидетельство того, что его тело больше не принадлежало законам природы.

Он создавал себе новые «воспоминания» на коже. Нашел в соцсетях упоминание Кейджи о том, как в детстве он порезался о забор. Алексей сел перед зеркалом, приставил палец к своему предплечью и начал концентрироваться. Он не представлял порез. Он представлял историю. Мальчишку, забор, боль, испуг, заживление. И на его коже, медленно, начала проступать тонкая белая линия — давно заживший шрам, которого час назад не было.

Он смотрел в зеркало на свое новое, чужое лицо, трогал пальцами новые, чужие отпечатки, проводил рукой по новым, чужим шрамам. Его охватывала странная смесь отвращения и гордости. Он был Франкенштейном и собственным чудовищем одновременно. Он уничтожал себя с молчаливого одобрения своего творца — Ами — и из обломков собирал нового человека. Легенду из плоти, крови и неукротимой воли.

На четвертый день в каюте воцарилась новая, щекочущая нервы тишина. Предвкушающая. Словно воздух перед грозой, наполненный статикой и ожиданием разряда. Цифровая эксгумация была завершена. Физическая лепка — заморожена на самой грани возможного. Дальше был только прыжок.

Ами выключила ноутбук и отложила в сторону папку с распечатками. Она подошла к Алексею, который стоял посреди кают-компании, будто на краю пропасти, и взяла его за подбородок. Ее прикосновение было не ласковым, а профессиональным, оценивающим. Она повернула его лицо к свету, падающему из иллюминатора.

— Хорошо, — произнесла она, и ее голос прозвучал как голос режиссера перед генеральной репетицией. — Покажи мне.

Он молча выполнил. Сделал шаг к большому зеркалу. Он уже не смотрел в него с ужасом или надеждой. Он смотрел с холодной, отстраненной критикой. В отражении на него смотрел незнакомец. Не Алексей. И еще не идеальный Кейджи. Но чужой.

Ами встала рядом, держа в руках распечатку с самой четкой, официальной фотографией из базы данных.

— Левая бровь. Шрам, — скомандовала она, не глядя на фото, помня каждую деталь наизусть.

Он поднял глаза, давая ей рассмотреть едва заметную белую полоску на коже, где волосы росли с пробелом.

— Есть.

— Родинка под глазом. Форма.

— Совпадает.

— Линия подбородка. Слева, чуть более угловатая.

Он повернул голову. Долгие часы концентрации дали результат — тень легла именно так, как на фотографии.

— Совпадает.

Она подошла ближе, ее дыхание касалось его кожи. Она изучала поры, микроскопические морщинки, которые он старательно воссоздал, чтобы лицо не выглядело кукольно-гладким.

— Прищурься. Как будто солнце светит.

Он прищурился. Мышцы вокруг глаз сработали именно так, как у того парня на пляжной фотке.

— Нормально.

Затем она взяла его руку. Ее пальцы, холодные и точные, провели по подушечкам его пальцев. Он вздрогнул — эта область была самой болезненной, самой уязвимой.

— Большой палец. Основная дуга.

Он протянул руку. Она приложила к ней прозрачную пленку с распечатанным узором Кейджи. Совпадение было не стопроцентным. Узоры были похожими, как родственные, но не идентичными. Как у близнецов. Этого, с натяжкой, могло хватить.

— Процент совпадения... около восьмидесяти. Для поверхностной проверки сгодится. Для дактилоскопической базы — нет.

— Значит, не должны углубляться, — хрипло произнес он.

— Не должны, — подтвердила она, но в ее голосе не было уверенности. Был лишь холодный расчет рисков.

Затем началось самое тяжелое. Испытание не формы, а содержания.

Ами отступила на шаг, сложила руки на груди.

— Назови свое имя.

— Кейджи Танака, — его голос прозвучал чуть выше, чуть звонче, чем обычно. Он тренировался и это.

— Дата рождения.

— Двенадцатое ноября...

— Недостаточно быстро. Снова. Дата рождения!

— Двенадцатое ноября тысяча девятьсот девяносто пятого года!

— Имя твоей первой учительницы.

— Танака-сенсей. Нет, подожди... Асами. Асами-сенсей. Ее все звали «Асами-сан».

— Почему?

— Потому что она была молодая и мы все в нее были влюблены, — он выдал это почти машинально, выудив из глубин чужой памяти, сохраненной в комментариях одноклассника.

— Адрес, где ты жил до двенадцати лет.

— Префектура Миэ, город Мацусака, район Хигаси... — он замялся, пытаясь выудить номер дома.

— Не вспоминай! Знай! — резко оборвала его Ами. — Ты не вспоминаешь. Ты знаешь. Это твой дом. Снова!

Он закрыл глаза, представляя не текст, а улицу. Дом. Велосипед, прислоненный к синей стене.

— ... дом номер сорок два по улице Хаяси.

Она забрасывала его вопросами, меняя темы, возвращаясь к пройденному, пытаясь поймать на неуверенности. Он отвечал, иногда спотыкаясь, иногда выдавая идеально. Это был танец на лезвии ножа. Каждый неверный ответ, каждая заминка могли стать фатальными в кабинете следователя.

Наконец, она замолчала. Они стояли друг напротив друга, дыша тяжело, как после спарринга. В каюте пахло страхом и адреналином.

— Достаточно, — сказала Ами, разрывая напряженную тишину. Ее вердикт был безэмоциональным. — Физическое сходство — на грани допустимого. Знание биографии — фрагментарно, но ключевые точки есть. Отпечатки... рискованно.

Она посмотрела на него, и в ее глазах была не оценка, а вопрос. Последний вопрос перед прыжком.

— Мы можем ждать еще неделю. Месяц. Добиваться идеала. Рискуя, что корабль кто-то найдет без нас. Или... — она сделала паузу, — мы идем сейчас. Пока твоя решимость не иссякла и пока шок от трансформации не сменился сомнениями.

Алексей посмотрел на свое отражение. На незнакомца с родинкой под глазом и шрамом на брови. Он видел в этих глазах не Кейджи. Он видел усталость. Готовность. И ту самую пустоту, что позволила ему зайти так далеко.

— Идем, — выдавил он. Его голос звучал чужим, но твердым. — Я больше не могу здесь сидеть. Я уже почти забыл, кто я... кто я был. Если будем ждать, я вообще перестану что-либо помнить.

Решение было принято. Не потому, что они были уверены в успехе. А потому, что промедление стало страшнее провала.

Они вошли в порт на рассвете. Не на своем арендованном катере, который слишком бросался бы в глаза, а на попутной рыбацкой лодчонке, за пару банок консервов уговорив старого, нелюдимого рыбака высадить их у самого дальнего, неохраняемого пирса. Это была первая часть легенды — появление из ниоткуда.

Алексей — нет, Кейджи — выглядел ужасно. И это было идеально. Его одежда — подобранная наспех из старых запасов на катере — была порвана в нескольких местах и до сих пор местами влажная от морской воды. Лицо покрывала щетина, под глазами залегли темные, почти фиолетовые тени настоящего истощения. Но главное были не эти детали. Главным была его поза, его взгляд. Он шел, немного пошатываясь, его плечи были ссутулены, а взгляд — пустой, замутненный, устремленный куда-то внутрь себя. Он не играл шок. Он был в шоке. Шоке от всего случившегося, от собственного преступления, от чужого лица на своей коже.