Она почти вырвала у него камеру, вцепившись в неё так, словно это была не вещь, а спасение. Её пальцы дрожали, когда она извлекала карту памяти — крошечный кусочек пластика и кремния, который теперь стоил дороже любого золота на свете.

Рин и Рэн стояли чуть поодаль. Их лица были бледны и напряжены.

Кейджи пытался отдышаться. Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох срывался на хрип. Он чувствовал себя опустошённым, вывернутым наизнанку. Он отдал бездне всё, что у него было, и она вернула ему его обратно, показав, какой ценой.

Ами тем временем вставила карту в ноутбук, стоявший на ящике. Её пальцы порхали по клавиатуре, запуская программу просмотра. Экран засветился холодным синим светом.

И тогда наступила тишина.

Даже его хрипы стихли. Даже скрип лебёдки замер. Весь мир сжался до размеров экрана.

Рэн молча встал, подошёл к небольшому холодильнику и достал четыре банки холодного чая. Он расставил их на столе с чёткими, отточенными движениями. Это был не жест заботы. Это был ритуал. Приведение пространства в порядок после катастрофы. Возвращение к нормальности, которой больше не существовало.

Ами не пила. Она смотрела на контейнер в своей руке, а потом перевела взгляд на Кейджи.

— Мы нашли его, — произнесла она. Это была не констатация факта. Это было клятвенное подтверждение. Закрепление реальности.

Тишина в кают-компании после возвращения Кейджи была иной. Прежнее отчаяние было сожжено дотла в ледяной воде глубин, выморожено до самого дна адреналином и чудовищным риском. То, что осталось, напоминало штиль после урагана — опустошённый, вымерший, но абсолютно ясный. Воздух был тяжёл от невысказанного, от осознания того, что они перешли грань, за которой не было пути назад.

Они вывели на большой экран снятое под водой и пересматривали наверное уже в десятый раз, подмечая все новые и новые детали. Особенно интересовали ящики, что были в разбитом трюме. Изображение было зашумлено мельчайшими частицами в воде еще сказывалось плохое освящение не удачно подвешенных в воде прожекторов.

Кейджи сидел, завёрнутый в грубое шерстяное одеяло, но дрожал он не от холода. Его пальцы медленно, с почти гипнотической сосредоточенностью, водили по всё ещё влажной карте, останавливаясь на злополучной точке. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был обращён внутрь себя, туда, где кипела работа по перелопачиванию реальности.

— Мы не можем его поднять, — его голос прозвучал тихо, но с такой стальной уверенностью, что заставил всех вздрогнуть. Он говорил не о физической невозможности. Он говорил о законе. — Прикоснуться к нему — значит уничтожить. Не только объект. Нас самих. Нас объявят мародёрами. Всё, что мы построили, всё, чего мы добились — рассыплется в прах. По закону мы не имеем права даже щепку от борта отломить на память. Если хоть пальцем к нему прикоснуться — нас засудят.

Он поднял глаза. В них не было ни восторга первооткрывателя, ни жадности кладоискателя. Был холодный, безжалостный расчёт стратега.

— Наша цель — не золото. Наша цель — право. Право считаться первооткрывателями. Право вести переговоры с правительством, историческими обществами, страховыми компаниями. Право диктовать условия. Для этого нам нужно не сокровище. Нам нужно доказательство. Безупречное, неопровержимое, кристально чистое с юридической точки зрения.

Получаем фильм, потом идём с этим к ученым и журналистам. Делаем себе имя. А вот имя уже даст последующие контракты, которые принесут деньги. Сейчас нам только нужны координаты и красивое кино.

Он откинулся на спинку кресла, его взгляд скользнул по каждому из них, оценивая, проверяя их готовность к новому, ещё более изощрённому безумию.

— Мы не ныряли на сто семьдесят метров. Мы не дышали водой. Этого не было. Понятно?

Они молча кивнули. Правила игры изменились.

— Мы использовали аппарат, — продолжил Кейджи, его слова ложились чёткими, выверенными мазками, как будто он рисовал чертёж будущей операции. — Новейший автономный необитаемый подводный аппарат. С мощными прожекторами, с высокочувствительной камерой. Мы спустили его на тросе, дистанционно управляли им с борта и провели подводную съёмку. Это наша легенда. Наше алиби. Наша операция называется «Зеркало». Мы отразим факт существования корабля, не прикоснувшись к нему.

Он обвёл взглядом их лица, проверяя, понимают ли они весь масштаб затеи.

— Рин, Рэн. Ваша задача — работа с лебёдкой и тросами. Вы — «операторы аппарата» на поверхности. Вам нужно создать максимально правдоподобную картину работы. Шум лебёдки, переговоры, якобы «корректировка курса». Всё должно выглядеть идеально, если за нами когда-нибудь станут наблюдать.

— Ами. Ты — навигатор и главный документалист. Ты фиксируешь GPS-координаты с ювелирной точностью. Ты принимаешь «сигнал с аппарата» и отвечаешь за сохранность данных. Ты — наш мост к легальности.

Он помолчал, давая им впитать информацию.

— Я, — он слегка коснулся своей груди, — буду тем самым «аппаратом». Я возьму камеру, использую наши прожекторы как источник света и ориентир. Моя задача — провести максимально детальную съёмку, не приближаясь к объекту и не касаясь его. Общий план, детали, доказательства ценного груза внутри. Всё, что нужно для идентификации и экспертизы.

В кают-компании повисла пауза, наполненная гулким звоном предстоящего испытания. Они должны были разыграть сложнейший спектакль, где ставкой была их репутация и свобода. Где актёром был один, а остальные — его голос, его руки и его память.

— Вопросы? — спросил Кейджи, его голос вновь обрёл привычную твёрдость капитана, принимающего единственно верное решение.

Вопросов не было. Было только понимание. Они больше не искали клад. Они создавали реальность. Реальность, в которой они были не ворами, а первооткрывателями. И этот обман был страшнее и опаснее любого погружения на глубину.

На следующее утро «Умихару» напоминал не исследовательское судно, а муравейник перед дождём. Но в этой активности не было и намёка на суету — лишь холодная, отточенная до автоматизма слаженность. Безумие вчерашнего дня было упаковано в строгие рамки придуманного сценария, обезличено и превращено в рабочий план.

Сняли завтрак, веселые шутки за столом, подготовку к погружению.

Рин и Рэн, словно два солдата, проверяли лебёдку. Их движения были зеркальны и лишены всякой эмоциональной окраски. Они не смотрели друг на друга — они синхронно перебирали трос, проверяли защёлки, отмеряли метраж. Скрип лебёдки, лязг металла — эти звуки были частью легенды, которую они теперь создавали. Они должны были стать «операторами», и их тела уже вживались в роли, отбрасывая всё лишнее.

Ами устроила командный пункт на ящике из-под снаряжения. Перед ней стоял ноутбук, подключённый к портативному GPS-маяку с антенной, торчащей к небу. Её пальцы летали по клавиатуре, не печатая, а настраивая, калибруя, выверяя. Каждая цифра на экране — широта, долгота, глубина — должна была быть безупречной. Она была не учёным, а картографом, чертившим границы их будущей правды. Её лицо было сосредоточено и непроницаемо.

В центре этого организованного хаоса стоял Кейджи. Он не участвовал в подготовке. Он был её объектом. Он проверял камеру в прочном боксе, щёлкая кнопками, меняя настройки. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он не смотрел на товарищей, полностью погрузившись в свой инструмент — главное доказательство их лжи.

— Трос закреплён, — доложил Рэн ровным, лишённым интонации голосом.

— Координаты зафиксированы с погрешностью в полметра, — тут же отозвалась Ами, не отрываясь от экрана.

— Камера готова, — тихо сказал Кейджи, захлопывая крышку бокса.

Он поднял взгляд и обвёл их всех одним быстрым, оценивающим взглядом. Сцена была готова. Актеры — на местах.

— Пора, — произнёс он, и это было не приглашением, а констатацией факта.

Он взял камеру и направился к трапу. Его походка была лёгкой, почти невесомой, будто он уже наполовину принадлежал другой стихии. Он не оглядывался. Он знал, что они сделают свою работу.