Рин и Рэн заняли позиции у лебёдки, положив руки на рукоятки. Их позы были неестественно напряжёнными, как у актёров, изображающих «работу». Ами сделала последнюю пометку в электронном журнале, который теперь вёлся строго «для протокола».

— Начинаем «спуск аппарата», — громко, чётко, почти театрально произнесла она, и её голос прозвучал странно громко в звенящей тишине.

Лебёдка с громким скрежетом пришла в движение. Трос начал разматываться, метр за метром уходя в зелёную толщу воды. Это был спектакль. И они играли свои роли безупречно, зная, что зрителем может стать кто угодно — пролетающий спутник, случайное судно на горизонте или их собственная совесть.

Легенда была запущена. Оставалось лишь наполнить её правдоподобным содержанием.

Скрип лебёдки затих, сменившись звенящей тишиной, нарушаемой лишь плеском волн о борт. Трос уходил в воду, натянутый в струну, его конец терялся в зеленоватой мгле. На поверхности всё было готово. Легенда жила своей жизнью: операторы у лебёдки, навигатор у приборов.

«Начинай», — мысленный голос Ами прозвучал в его голове тонкой, но прочной нитью, связывающей его с миром живых.

Он включил камеру. На её дисплее загорелся красный глазок-индикатор. Началась запись.

Под водой царствовала иная реальность.

Кейджи медленно погружался вдоль троса, как тень, как призрак, которого не должно было быть. Он не плыл — его тянуло вниз грузами, и он лишь изредка делал лёгкое движение ластами, чтобы скорректировать положение. В руках он сжимал не ящик для добычи, а камеру в прочном боксе. Холодный, инертный пластик был его единственной связью с миром законов и правдоподобия.

Свет с поверхности умер быстро, съеденный вечной жадностью глубины. Его сменили резкие, театральные лучи прожекторов, опущенных с «Умихару» и настроенных для лучшего освещения Кейджы. Они висели в толще воды, как чуждые, неестественные светила, выхватывая из мрака взвесь и создавая сюрреалистичную сцену для его спуска. Он использовал их как маяки, как ориентиры, вокруг которых выстраивал свой маршрут.

Давление нарастало, но оно было иным. Оно не давило, не пыталось его расплющить. Оно обволакивало его со всех сторон, плотное, равномерное, тотальное. Он был монолитом в монолите. Его лёгкие, заполненные водой, были лишь тяжёлой, инертной массой, не более значимой, чем груз на поясе. Дышала каждая пора его кожи, каждый сантиметр поверхности его тела, потребляя кислород из ледяной воды и отдавая обратно отработанные газы. Это был жутковатый, беззвучный обмен с бездной.

Тишина стала абсолютной. Не было ни собственного дыхания, ни бульканья пузырей, ни биения сердца — лишь высокочастотный писк в ушах, работа его собственного сонара. Он не видел глазами — он чувствовал пространство. Объёмную, кристально чёткую карту дна, каждую неровность, каждый камень.

Наконец из мрака, в месте пересечения лучей прожекторов, возник «Синсё-мару».

Кейджи замер, чувствуя ледяной холод, исходящий не от воды, а от самого корабля. Эхо давней трагедии, вмёрзшее в древесину.

Медленно он начал облёт. Он был не мародёром, а архивариусом, летописцем бездны. Камера фиксировала могучий, изогнутый нос корабля, хранящий следы давних штормов и битв; огромный руль, намертво застывший в последнем отчаянном повороте — немой укор человеческой надежде.

Он не торопясь плыл вдоль борта, фиксируя каждую мелочь, требующего внимания зрителя, крупным планом, и объектив снова выхватывал леденящие душу детали: череп крупной рыбы, застрявший в щели обшивки; идеально сохранившийся соломенный башмак, торчащий из ила у борта, словно его хозяин испарился секунду назад; рукоять самурайской катаны, вся облепленная ракушками и мёртвыми полипами, намертво приржавевшую к скобе палубы.

Затем он снова нашёл его — зияющий разлом в корпусе, похожий на рваную рану. Осторожно, не приближаясь, он направил луч прожектора и объектив камеры внутрь.

Там, в полумраке, лежало оно. Не мифическое сокровище, а вполне осязаемые, и угадываемые под наслоениями массивные деревянные ящики, перевязанные истлевшими верёвками. Один из них был разломан, и из него высыпались десятки тёмных монет. Но монеты лишь угадывались в эхо его сонара. На самом деле из разрушенного ящика вытекал бугристые, бесформенные зеленовато-коричневые комки, отдаленно напоминающие монеты.

Медь — это неблагородный металл. Она активно окисляется в морской воде, вступая в реакцию с солями и кислородом. Сначала медь покроется плотной зеленой патиной (в основном малахитом и азуритом). Это слой окислов и солей, который фактически защищает металл под ним от дальнейшего разрушения. За пару сотен лет монеты покроются не просто патиной, а толстым слоем морских отложений: ракушек, известковых наростов, ила, водорослей.

И глубже, в тени, угадывался другой ящик, из щелей которого струился тусклый, но неоспоримый жёлтый отблеск.

Золото. На нем он остановил камеру подольше.

Золото — это благородный металл. Оно не вступает в реакцию с водой и кислородом, не окисляется и не корродирует. Даже пролежав сотни лет на дне моря, золотая монета будет выглядеть практически так же, как и в день крушения.

Кейджи не почувствовал алчности. Лишь холодное удовлетворение охотника, нашедшего добычу.

Он задержался, давая камере зафиксировать каждый угол, каждую деталь, каждое доказательство. Это была не добыча. Это был капитал. Политический, юридический, исторический.

Его миссия была выполнена.

Он отдался нейтральной плавучести, позволив телу медленно, но неумолимо стремиться вверх. Он не плыл. Его везла сама вода, возвращая обратно в мир, который с каждой секундой становился всё более чужим.

Последнее, что он увидел, прежде чем мрак поглотил корабль снова, был тот самый тёмный проём разлома. Ему снова показалось, что из глубины трюма на него смотрят. Два плоских, безразличных, отражающих свет глаза.

Но когда он пригляделся, там была лишь глыба обросшего чем-то тёмного дерева.

Он продолжил всплытие. Нырок «аппарата» был завершён. Когда постановочные съемки закончилась.

Над монтажем записи Кейджы колдовал несколько часов после всплытия. Применяя видеоредакторы и свои умения, свои воспоминания того, что он дважды видел под водой, он очищал видео от шума. Потому то и изображение, которое на ролике они запускали и смотрели было великолепного качества.

Первый же кадр заставил их вздрогнуть. Это не было похоже на обычную подводную съёмку — мутную, зернистую, с плавающим илом. Это было кристально чётко, сюрреалистично стабильно. Как будто кто-то спустил камеру в гигантский аквариум с чёрной водой и включил мощные софиты.

На экране, в пересечении лучей прожекторов, висел «Синсё-мару». Зловещий. Вечный. Настоящий.

Они молча смотрели, как на экране разворачивался его медленный, почти похоронный облёт. Нос. Катана. Палуба. Борт. И наконец — разлом. Ящики. Медь. Золото.

Рин первая нарушила молчание. Она обернулась к Кейджи, всё ещё бледному, всё ещё дышавшему с трудом.

— Ты... как ты? — её голос сорвался на шёпот, хриплый от напряжения.

Он медленно покачал головой, отмахиваясь от вопроса. Он все еще не оправился после погружения. Физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось внутри. Он чувствовал себя выпотрошенным, опустошённым до самого дна. Он продал бездне часть своей человечности, и теперь она навсегда осталась там, в темноте, среди обломков.

— Ничего, — выдавил он, и его голос звучал чужим, простуженным. — Сработало. Это главное.

Они сидели вокруг ноутбука, вцепившись в края стола, как потерпевшие кораблекрушение в переполненной шлюпке. Их взгляды были прикованы к экрану, где замер последний кадр — тёмный провал трюма, тусклый блеск металла в глубине. Красная точка индикатора записи погасла.

Закончился просмотр получившегося, Ами медленно подняла глаза на Кейджи. В них не было восторга. Не было торжества. Был шок. Шок от того, что они совершили и что теперь держали в своих руках.