— Сто семьдесят метров, — голос Кейджи прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. Он не смотрел ни на кого, уставившись в эту злосчастную точку. — Сто семьдесят. Глубина рекорда. Для одного вдоха. На несколько секунд. А нам нужно... работать там.

Он поднял глаза. В них не было надежды, лишь холодная, тошная пустота провала.

— Акваланги... На такой глубине азотное наркотическое опьянение превратит нас в овощей за минуту. Кислородное отравление. Декомпрессия... Подъём с такой глубины займёт часы. Часы! У нас нет ни оборудования, ни газовых смесей, ни времени. Это невозможно.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и безнадёжные, как свинцовые гири. Они принесли с собой правду, которую все знали, но боялись произнести вслух. Они нашли Эльдорадо. Но оно лежало на дне колодца, заполненного ядом.

Ами молча сжала кулаки. Её взгляд блуждал по стенам каюты, ища ответа, которого не было. Рин обхватила голову руками, её плечи были напряжены. Рэн сидел неподвижно, его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала та же беспомощная ярость.

Минуту, другую. Тишину разрывало лишь шуршание дождя за бортом.

И вдруг Рэн резко дёрнулся, словно от удара током. Он не сказал ни слова. Просто издал короткий, сдавленный звук, не то смешок, не то стон, полный самого горького отчаяния. Он посмотрел на сестру, потом на Кейджи, и его губы искривились в гримасе, лишённой всякого юмора.

— Да чего уж там... — его голос сорвался, звучал сипло и неестественно громко в давящей тишине. — Если бы и лёгкие водой заполнить, как аквариум! Тогда бы давление вообще не чувствовалось. Никаких декомпрессий, никаких наркоозов. Стал бы как рыба. Иди и бери своё золото.

Он дико усмехнулся, горько и зло, и отшвырнул от себя кружку, стоявшую на столе. Пластик глухо стукнул о переборку.

Повисло молчание. Ещё более тяжёлое, чем прежде. Ещё более густое. Это была не просто шутка. Это был крик души, вывернутый наизнанку абсурд, верх отчаяния.

Но никто не засмеялся. Никто не среагировал.

Ами медленно, очень медленно подняла на Рэна глаза. В них не было насмешки. Было нечто иное — щемящее, леденящее понимание. Она перевела взгляд на Кейджи.

Кейджи не двигался. Он сидел, застыв, уставившись в ту же точку на карте. Но его лицо изменилось. С него словно сдуло маску отчаяния. Осталась лишь абсолютная, пугающая пустота концентрации. В его глазах зажёгся тот самый холодный, аналитический огонь, который возникал, когда его разум сталкивался с задачей, не имеющей решения.

— Теоретически... — его голос прозвучал тихо, без всякой интонации, словно голос компьютера, — ...при кожном дыхании лёгкие не нужны для газообмена. Они становятся рудиментом. Просто полостью. Наполненной газом. Которая создаёт разницу давлений. Которая... давит изнутри.

Он поднял голову и посмотрел на Рэна, но видел сквозь него.

— Если заполнить их жидкостью... плотной, несжимаемой средой... Давление выравнивается. Изнутри и снаружи. Тело становится... монолитным. Его не раздавит.

— Это безумие! — вырвалось у Ами, её голос дрожал. Она вскочила, оперлась руками о стол. — Ты слышишь себя, Кейджи? Вдохнуть воду?! Это же... Это самоубийство! Инстинкт... Спазм... Ты просто захлебнёшься! Твой мозг не позволит тебе этого сделать!

— Инстинкт — это программа, — так же холодно и отрешённо парировал Кейджи. — А наш... наш код был переписан. Мы не просто люди, Ами. Мы то, во что нас превратил Луч. Наши лёгкие... они уже не совсем лёгкие. Наша кровь... она уже не совсем кровь. Почему бы не проверить это?

— Проверить? Проверить?! — она почти кричала теперь, в её глазах стояли слёзы ярости и страха. — Ты хочешь проверить это на глубине в сто семьдесят метров? Одним вдохом?!

— Нет, — на этот раз его голос обрёл плоть. В нём прозвучала сталь. — Сначала здесь. У борта. На десяти метрах. Один глоток. Потом — вдох. Потом — минута. Мы будем делать это постепенно. Шаг за шагом. Как настоящий эксперимент.

Он обвёл взглядом всех троих, и в его взгляде уже не было безумия. Была безжалостная, неумолимая логика учёного, готового ставить опыты на самом себе.

— Это единственный путь. Другого нет. Или мы пробуем, или мы прощаемся с «Синсё-мару» навсегда.

В кают-компании снова воцарилась тишина. Но теперь она была иной. Давящий тупик был взломан. Его место заняла дрожь перед дверью, за которой лежала либо величайшая победа, либо немедленная, страшная смерть. Безумие Рэна перестало быть шуткой. Оно стало планом.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Над бухтой повисло влажное, звенящее безмолвие, нарушаемое лишь жалобным скрипом такелажа и тяжёлым, ровным гулом прибоя где-то за скалами. Но внутри команды «Умихару» стояла иная тишина — напряжённая, густая, как смола.

Безумная идея витала в воздухе, осязаемая и тяжёлая. Её не обсуждали. Её готовились совершить.

Кейджи стоял у трапа, его лицо было маской бесстрастия, но мелкая дрожь в пальцах, застёгивающих пояс с грузами, выдавала чудовищное внутреннее напряжение. Он отказался от гидрокостюма — лишь плавки и пояс. Его кожа, гладкая и бледная в сером свете дня, казалась чужеродной в этом мире резины и неопрена.

Ами, Рин и Рэн стояли чуть поодаль, создавая живое полукружие. Они не были наблюдателями. Они были стражами. Их собранность была абсолютной. Рин сжимала и разжимала кулаки, её взгляд был прикован к Кейджи, готовая в любой миг ринуться в воду. Рэн стоял неподвижно, как скала, его внимание было разделено между товарищем и окружающим пространством, словно он ожидал атаки извне. Ами... Ами дышала медленно и глубоко, её глаза были закрыты. Она уже протягивала к нему невидимые щупальца своего сознания, готовая стать его якорем, его голосом в темноте.

«Готов?» — её мысленный вопрос прозвучал в его голове тихо, но с невероятной чёткостью, перекрывая собственный нарастающий гул страха.

Он лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его горло сжал спазм.

Первый шаг в воду был ледяным шоком. Но не физическим — тело почти не отреагировало на холод. Это был шок ожидания. Предвкушение того, что сейчас произойдёт.

Он нырнул легко, почти без всплеска. Пузыри воздуха побежали вверх, оставляя его в наступающей тишине подводного мира. На глубине пары метров он замер, повинуясь внутренней команде. Эксперимент. Только эксперимент.

Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Он посмотрел наверх, на расплывчатые тени товарищей у борта, на свет, игравший на поверхности. Это был его последний якорь в привычном мире.

«Теперь», — скомандовал он сам себе.

Он сделал короткий, резкий вдох, набрав в рот солёной воды.

Тело взорвалось паникой.

Это не было похоже ни на что испытанное ранее. Это был чистый, животный, древний ужас. Горло сжалось в мучительном спазме, пытаясь вытолкнуть чуждую жидкость. Лёгкие взбунтовались, пронзая грудь огненной болью. Сознание помутнело, залитое адреналином и одним-единственным примитивным приказом: ВЫЖИВАТЬ! ВСПЛЫВАТЬ!

Он закашлялся под водой, выпуская серебристые пузыри, беспомощно затрепыхался, инстинктивно рванувшись к поверхности.

«ДЕРЖИСЬ!» — мысленный крик Ами врезался в его мозг, как ледоруб. Он был резким, властным, полным такой силы воли, что на мгновение перекрыл инстинкт. «Это всего лишь вода! Ты не тонешь! Дыши кожей!»

Он замер, согнувшись пополам от боли и рвотных позывов. Его тело билось в конвульсиях, отвергая саму возможность того, что он делал. Секунда. Две. Агония казалась вечностью.

И тогда случилось нечто.

Боль начала отступать. Не потому, что прошла, а потому, что её затмило новое, оглушительное ощущение. Ощущение наполненности. Тяжёлой, плотной, неумолимой. Вода в его лёгких перестала быть врагом. Она стала просто... фактом. Ещё одним органом, частью системы. Давление снаружи и давление изнутри выровнялись. Сжимающая грудь тяжесть исчезла, сменившись странной, монолитной целостностью.