Кейджи стоял у штурвала, пальцы бессознательно сжимали полированное дерево. Он смотрел на экран эхолота, где монотонно бежала ровная линия дна, и на разложенную перед ним пожелтевшую карту. Две реальности не стыковались. История говорила одно, океан — другое.

— Ничего, — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полтона выше. Он с силой выдохнул, заставив себя говорить ровно, по-капитански. — Мы прошли весь периметр. Весь. Его тут нет.

Ами медленно перевела на него взгляд. В её глазах читалась та же пустота.

— Может, мы не там ищем? Может, хроники ошибаются? Или его уже подняли чёрные археологи... — её голос был безжизненным.

— Нет, — резко, почти грубо оборвал он её. Он ткнул пальцем в карту, в точку к востоку от Авадзи. — Он здесь. Должен быть. Он не мог просто исчезнуть.

Он обвёл взглядом всех троих, ловя их подавленные, уставшие взгляды.

— Есть только один вариант. Один. Хроники гласят, что корабль уходил от преследования. В те времена мореплавание было каботажным, вдоль берега. Выход в открытый океан был верной смертью. Но это был и единственный шанс оторваться.

Он провёл рукой по карте, от пролива между Токусимой и Вакаямой в зияющую синеву Тихого океана.

— Он пошёл на риск. Он бежал не вдоль берега. Он бежал от него. Прямо в пучину.

В кают-компании повисло тяжёлое молчание. Его слова звучали как приговор. Искать в океане? Это было всё равно что искать иголку в стоге сена размером с планету. Их «Умихару» был для таких просторов не более чем скорлупкой. А глубина там... Глубина была несоизмерима с теми, на которые они отваживались.

— Это безумие, — прошептала Рин, впервые за долгое время высказав вслух то, что думали все.

— Да, — холодно согласился Кейджи. Его глаза горели странным, отрешённым огнём. — Это безумие. Но это — единственный оставшийся у нас шанс. Мы либо пытаемся, либо мы возвращаемся ни с чем. И тогда всё это... — он сделал широкий жест, охватывающий палубу, их самих, их мечту, — было напрасным.

Он посмотрел на них, ожидая возражений, протеста. Но их лица были масками отчаяния. Тупик делал даже самое безумное предложение единственно возможным.

Решение было принято без слов. Оно витало в воздухе, густое и неотвратимое, как предгрозовая туча. «Умихару» медленно развернулся носом от уютных, но предательских берегов Авадзи и взял курс на узкую полоску пролива, за которой лежала бездна.

Тихий, почти ленивый гул двигателя «Умихару» сменился настойчивым, напряжённым рокотом. Казалось, даже корабль, такой покладистый в спокойных водах залива, нехотя покорялся новой, безрассудной воле капитана. Он медленно, будто ощупью, вползал в узкие врата пролива, отделявшие знакомый, почти домашний мир Внутреннего моря от чужого и безразличного величия Тихого океана.

Берега по обе стороны — зелёные, холмистые, усеянные дремлющими посёлками — сначала были близки, почти на расстоянии вытянутой руки. Можно было разглядеть отдельные деревья, крыши домов. Но очень скоро они начали отдаляться, расплываться, превращаясь в сизые, безликие полосы на горизонте. Исчезла не только земля — исчезло ощущение безопасности. Теперь вокруг, куда ни кинь взгляд, была только вода. Бескрайняя, безразличная, тяжёлая, как ртуть.

Воздух изменился. Пропал сладковатый запах цветов и нагретой суши. Теперь он был резким, чистым до стерильности и пах только озоном, солью и чем-то металлическим, предгрозовым. Ветер, прежде ласковый, засвистел в такелаже злее и звонче, натягивая тросы струнами.

Кейджи не отходил от штурвала, его поза была напряжённой, как у зверя настороже. Он вглядывался не в карту, а в линию горизонта, чувствуя приближение чего-то большого и холодного. Ами стояла рядом, положив ладони на панель эхолота, но её глаза были закрыты. Она не смотрела на экран — она слушала океан. Её дар, обычно такой ясный и отзывчивый, теперь был похож на радиоприёмник, настроенный на сплошные помехи. Глубина под килем росла с пугающей, неумолимой скоростью.

— Сто метров, — голос Кейджи прозвучал глухо, отрывисто.

Следом, почти сразу:

— Сто двадцать...

— Сто пятьдесят...

Цифры на экране превращались в абстракцию, в нечто невообразимое. Это была уже не глубина для дайвинга. Это была пропасть.

Их объединённый «биосонар», эта хрупкая паутина из четырёх сознаний, растянулся над этой пропастью, работая на пределе. Они чувствовали себя слепыми котятами, беспомощно тыкающимися в необъятный, чужой мир. Их внутреннее зрение, такое острое у берега, здесь упиралось в густой, непроглядный мрак, из которого доносились лишь смутные, неопознанные эхо: глубоководные течения, холодные сквозняки подводных каньонов, шёпот огромной, безразличной жизни.

И тогда океан решил показать им, кто здесь хозяин.

Первый шквал налетел внезапно. «Умихару» кренился не от волны, а от самого ветра — резкого, ударившего сбоку. Небо на западе почернело за считанные минуты, превратившись в свинцовую, угрожающую массу. Зеркальная гладь воды вздыбилась, покрылась белыми, злыми барашками.

— Держись! — крикнул Кейджи, его пальцы вцепились в штурвал, суставы побелели.

Корабль бросило на первой же крупной волне. Он взлетел на гребень, на мгновение замер в невесомости, обнажив вращающийся с бешеной скоростью винт, и с грохотом обрушился вниз, в водяную яму. Пена и брызги окатили палубу ледяным душем. Рин и Рэн инстинктивно вцепились в леер, их лица побледнели, но не от страха, а от концентрации — их тела автоматически подстраивались под крен, ища точку равновесия.

Ами прислонилась к рубке, её глаза были по-прежнему закрыты, но на лбу выступили капельки пота. Она больше не сканировала дно — она удерживала связь с Кейджи, была его якорем в этом хаосе, пока он боролся со стихией.

Именно в этот момент, на пике очередного подъёма, когда мир состоял из воя ветра и грохота обрушающейся воды, Кейджи замер. Его взгляд, обычно такой собранный, уставился в одну точку — на мерцающий экран эхолота. Его рука резко взметнулась, заставляя всех вздрогнуть.

— Стой! — его голос перекрыл вой стихии, прозвучав резко и властно. — Выключи мотор!

Рэн, не раздумывая, рванул к рычагу. Грохот двигателя сменился оглушительной тишиной, которую тут же заполнил гул ветра и яростный шум волн. «Умихару» беспомощно бросило на очередном валу.

Все взгляды устремились на Кейджи. Он не отрывал глаз от экрана, его лицо было искажено гримасой невероятного напряжения и... надежды.

— Есть... — выдохнул он, и это было похоже на стон. — Какая-то аномалия... Очень глубокая. Очень...

Он медленно поднял на них глаза, и в его взгляде читался уже не азарт охотника, а почти суеверный ужас.

— Сто семьдесят метров.

Эйфория от находки, ради которой они шли на этот безумный риск, не наступила. Её смыло ледяной волной осознания. Они нашли свою иголку. Но она лежала на дне колодца, стенки которого были готовы обрушиться и раздавить их в любой миг.

Вернуться к берегам Авадзи сквозь разбушевавшуюся стихию оказалось задачей не менее сложной, чем выход в океан. «Умихару» плясал на волнах, как пьяный, слепой и оглохший от рева ветра и шлепков воды по палубе. Каждый подъём на гребень был победой, каждое падение в водяную пропасть — унизительным поражением. Мысли были заняты одним — удержаться, выжить, не дать волне перехлестнуть через низкий борт.

Только когда впереди, сквозь пелену брызг и дождя, показались тёмные, призрачные контуры знакомых скал, напряжение немного спало. Они вползли в подветренную бухту, больше похожую на каменный мешок, чем на уютную гавань. Якорь с грохотом полетел в воду, и «Умихару» наконец замер, лишь изредка вздрагивая, словно в лихорадке, от отдалённой зыби.

В кают-компании царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным постукиванием капель по иллюминатору и тяжёлым дыханием четверых людей. Они сидели за столом, на котором лежала промокшая карта. Координаты аномалии были обведены красным маркером. Круг был жирным, почти яростным, как шрам.