На вокзале, пока Ами покупала билеты на синкансэн, его взгляд упал на стойку с газетами. Заголовки кричали о восстановлении и порядке, но его сознание, как металлоискатель, выхватывало обрывки других новостей, спрятанных в нижних колонках или замятых цензурой.

«The Japan Times: Коалиция выделяет дополнительные средства на кибербезопасность и 'защиту критической инфраструктуры' в регионе».

«Асахи Симбун (мелкий шрифт): В префектуре Окинава прошли локальные акции протеста против расширения присутствия иностранных военных сил. Задержано несколько активистов».

Он потянулся за бутылкой воды, и в тот момент, когда его пальцы коснулись холодного пластика, в виске резко дернулось. Чистый, ясный, как колокольчик, сигнал. Военный спутник где-то высоко над Тихим океаном на мгновение «клюнул» на его сознание, и в голову выплеснулась порция данных: координаты, скорость, идентификационный код.

«...маршрут патрулирования изменен в связи с повышенной активностью неподтвержденных судов в зоне исключительной экономической зоны...»

— Алексей? — коснулась его руки Ами. — Ты как?

Он вздрогнул, отдернув ладонь от бутылки, как от огня. Сигнал оборвался, оставив после себя лишь глухой, ноющий гул и холодный пот на спине.

— Ничего. Просто... громко здесь, — пробормотал он, глядя на ее спокойное, отстраненное лицо. Она, казалось, вообще не замечала этого цифрового шторма.

Синкансэн помчался на юг, точно серебряная стрела. Сначала за окном мелькали все те же бетонные каньоны, но постепенно они стали редеть, уступая место низким серым крышам пригородов, промзонам, а затем — первым зеленым пятнам рисовых полей. Алексей с облегчением ощутил, как вседавящий цифровой гул Токио начал отступать, стихать, превращаясь в отдаленный, но все еще зловещий шепот.

«Служба оповещения: Уважаемые пассажиры. В связи с проводимыми учениями сил Коалиции возможно временное ограничение мобильной связи в префектурах Сидзуока и Миэ...»

Поезд ненадолго замедлил ход, проезжая мимо огромной военной базы, опоясанной колючей проволокой. На летном поле стояли серые транспортные самолеты с опознавательными знаками не JSDF, а звездно-полосатыми. Алексей почувствовал знакомое давление в висках — мощный, незашифрованный поток данных с радаров управления полетами.

*«...подтверждаем запрос на посадку для 'Гость-17', полоса zero-niner...»*

Ами, сидевшая у окна, не отрываясь смотрела на проплывающие пейзажи, но ее взгляд был устремлен не на базу, а дальше — на синевшую на горизонте зубчатую полоску моря. Казалось, лишь его вид давал ей облегчение. Для Алексея же этот переезд стал странным путешествием по шкале сигналов: от оглушающего треска столицы до точечных, но куда более опасных импульсов, исходящих от новой, чужой власти, раскинувшей свой зонтик над островами.

Он последовал за ней по опустевшему перрону станции в Осаке, чувствуя себя антенной, воткнутой в тело чужой, прекрасной и больной страны. Он ловил обрывки, шепоты, шифровки. Он был живым приемником, настроенным на частоту надвигающейся бури, и каждый новый сигнал был гвоздем в крышку гроба старого мира.

Осака встретила их не неоновым шквалом, а приглушенным, почти меланхоличным гулом. Воздух здесь был другим — гуще, солонее, пропахшим водорослями, ржавчиной и тихой печалью. Синкансэн умчался обратно к блестящему Токио, оставив их на платформе пригородной станции, затерянной где-то в лабиринте осакских заливов.

Верфь Танака оказалась не огромным заводом, а скоплением старых, почерневших от времени доков и сараев, цеплявшихся за узкую полоску каменистого берега. Воздух вибрировал от приглушенного стука молотков и воя старой дрели, но ритм был не деловой, а похоронный — словно отчаянная попытка разбудить мертвеца.

Мистер Танака, отец Ами, вышел им навстречу. Он был невысокого роста, подтянутый, в рабочей робе, испачканной мазутом и краской. Его рукопожатие было твердым, как сталь, а взгляд — усталым до самого дна. Он не улыбнулся.

— Танака-сан, — поклонился Алексей, чувству себя не в меру габаритным и неуклюжим гигантом на этом аккуратном, упорядоченном пятачке земли.

— Петров-сан. Добро пожаловать, — ответил он на ломаном, но понятном английском. Его голос был похож на скрип ржавых ворот. — Ами писала. Рад, что живы.

Его взгляд скользнул по рюкзаку Алексея, по его лицу, и Алексей почувствовал, как его оценивают не как гостя, а как еще одну проблему, с которой придется иметь дело. Проблему, приплывшую из того безумного мира, что разорвал на части океан.

«Asia Economic Review: Японское судостроение терпит убытки. Введены квоты на импорт стали и комплектующих из зон, 'не прошедших проверку на биобезопасность'».

«Переписка в корпоративном чате верфи 'Танака': 'Клиент из Кагосимы отзывает заказ. Говорит, у него нет гарантий, что мы получим двигатели из Кореи...' 'Скажи ему, что мы можем поставить китайские...' 'Они не проходят сертификацию Коалиции. Всех перекупят американцы'.»

Госпожа Танака, мать Ами, появилась из дома. Она была полной противоположностью мужу — хрупкая, как фарфоровая куколка, в идеально выглаженном кимоно. Ее улыбка была безупречно вежливой, отточенной годами, но не достигала глаз. В ее взгляде, когда она смотрела на дочь, читалась не просто радость от возвращения, а тревожная, почти животная проверка. Она обняла Ами быстро, легонько, словно боялась раздавить или обжечься.

— Входите, пожалуйста. Все готово для вас, — ее английский был тише и мягче.

Дом пах деревом, зеленым чаем и слабым, едва уловимым ароматом ладана. И тишиной. Глухой, давящей тишиной, которую не мог пробить даже шум с верфи.

За чаем царило неловкое молчание. Мистер Танака расспрашивал о путешествии сухими, деловыми вопросами, получая от Ами такие же сухие, односложные ответы. Она сидела, отгородившись от них невидимой стеной, ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, за стены дома, в сторону моря.

«Локальный форум Осаки: 'Видели, что творится в порту? Береговая охрана Коалиции досматривает наши рыбацкие лодки. Как будто мы контрабандисты!' 'Молчи. За тобой уже выехали'.»

«Личное сообщение, платформа 'Line': 'Масато, ты слышал, что Сато-сан повесился? Его цех закрыли, сказали, не соответствует 'новым стандартам безопасности'. Весь его жизненный труд...'»

Госпожа Танака внимательно наблюдала за дочерью. Она заметила, как та вздрагивала от далекого гудка корабля, как ее пальцы непроизвольно повторяли плавные, волнообразные движения, как она почти не притронулась к еде.

— Ами-тян, — мягко начала она, — ты... хорошо себя чувствуешь? Ты так изменилась.

— Я в порядке, мама, — ответила Ами, и ее голос прозвучал так, будто доносился из-за толстого стекла. — Просто устала.

Но ее мать смотрела на нее не как на уставшего человека, а как на незнакомку, надевшую кожу ее дочери. Она чувствовала это. Чувствовала так же, как чувствовала сквозняк из щели в двери или перемену в настроении моря.

Алексею показали небольшую комнату с видом на залив. Он стоял у окна, глядя на темнеющую воду, на одинокие огни верфи, и чувствовал себя не просто чужим. Он чувствовал себя призраком, незваным гостем в частной трагедии. Он приплыл на обломке старого мира и принес с собой в этот тихий, отчаянно цепляющийся за нормальность дом тихий ужас перемен. И самое страшное было то, что двое пожилых людей внизу, заваривающих новую порцию чая, уже на каком-то глубинном, подсознательном уровне это понимали.

Октябрь повесил над Осакой небо низкое, влажно-серое, как потолок в старой бане. Утром все тонуло в молочном, неподвижном тумане, который скрадывал звуки и очертания, оставляя лишь призрачные силуэты крыш да черные шишки сосен. Воздух был прохладным, свежим, пахнущим прелой листвой и отдаленной свежестью моря.

Ами, казалось, расцветала в эту хмарь. Ее тяготившее молчание постепенно сменялось тихой, но целенаправленной собранностью. Однажды утром, когда туман только начал редеть, превращаясь в мелкую, колючую изморось, она объявила: