Маленький, щуплый японец лет пятидесяти в идеально отутюженном темно-синем костюме и в очках с толстыми, увеличивающими глаза линзами. Он стоял с невозмутимым видом и держал в вытянутых руках обычный лист бумаги формата А4, на котором было старательно, печатными буквами выведено: «АРЕКСЕЙ ПЕТУРОФУ. CRADLE Expedition».

Он не просто нашел меня. Он нашел самое смешное, нелепое и гениальное прочтение моего имени, возможное во Вселенной. После многочасового перелета, восьми часов ожидания и всей той тоски, что я привез с собой в качестве ручной клади, это было последней каплей, переполнившей чашу абсурда.

Я не сдержался. Я рассмеялся. Громко, истерично, до слез, до колик в животе, стоя посреди шумного, технологичного токийского аэропорта, глядя на это удивительное творение — «Арексей Петурофу».

Японец, увидев мой приступ хохота, смущенно улыбнулся в ответ, отчего его глаза совсем исчезли за пухлыми щеками, и совершил вежливый, неглубокий поклон.

«Петурофу-сан? Добро пожаловать в Японию. Я — Танака. Очень приятно».

«Очень приятно, — выдохнул я, наконец перестав смеяться и пытаясь вытереть слезы. — Ватаси ва... Арексей Петурофу дэс».

Так началось мое будущее. Не с торжественных фанфар и не с тревожной зловещей тишины. А с дурацкой таблички, дурацкого смеха и дурацкого, прекрасного слова «Петурофу». И это было идеально.

Так началось мое будущее. С дурацкой таблички «Арексей Петурофу» и дурацкого смеха.

Следующие несколько дней слились воедино в калейдоскопе новых впечатлений. Танака-сан, оказавшийся логистом экспедиции, отвез меня в порт Йокогамы, где в одном из доков стоял «CRADLE». При первом взгляде на него сердце упало — он показался мне меньше, чем на фотографиях, и очень уж потрепанным. Но это впечатление развеялось, как только я ступил на палубу. Под слоем потертой краски и сколов угадывались мощные, уверенные линии исследовательского судна. Это был не гламурный лайнер, а рабочая лошадка, закаленный в океанских баталиях ветеран. Я почувствовал его характер — упрямый, надежный, несгибаемый.

Мне выделили каюту-одиночку. Крошечное, как пенал, помещение с закругленными стенами, откидным столом и герметичным иллюминатором. Она пахла краской, металлом и слабым, едва уловимым запахом океана, въевшимся в самые стены. Я бросил рюкзак на узкую койку и прикоснулся ладонью к холодному стеклу иллюминатора. Это был мой новый дом. На следующие полгода. А может, и навсегда? Мысль была одновременно пугающей и пьяняще-свободной.

Команда собиралась постепенно, как крупинки железа, притягиваемые магнитом общей цели. В один из дней на борт поднялся бородатый гигант-американец, представившийся Майком, инженером-океанологом. Потом появилась миниатюрная японка Ами с умными, внимательными глазами — наш специалист по глубоководной микрофауне. Позже прибыли механик Гвидо, вечно ворчащий себе под нос, и пара немцев-близнецов, метеорологи, которых никто не мог различить. Нас объединял не национальность, а английский — ломаный, с акцентами со всего света, но понятный. Он стал нашим общим языком в прямом и переносном смысле. Мы были вавилонским столпотворением, собравшимся не для гордыни, а для того, чтобы заглянуть в бездну.

В свободное время я любил подниматься на бак корабля, который на время стоянки стал нашим общим балконом. Оттуда открывался вид на невероятный, пульсирующий жизнью порт Йокогамы и на гладь Токийского залива. Ночью залив преображался. Он был не черным, как вода в Питере, а густо-чернильным, усыпанным отражениями миллионов огней. Они дрожали на легкой ряби, как живые звезды, упавшие в воду. Огни небоскребов Токио выстраивались в фантастические световые скульптуры, а силуэты танкеров и паромов медленно ползли по этой зеркальной глади, словно светящиеся жуки. Это была не тишина, а гулкий, мерный гимн человеческой цивилизации.

Однажды утром порт взорвался незнакомым шумом. Гремели барабаны, играла странная, настойчивая музыка. Оказалось, в заливе проходил какой-то древний праздник, возможно, фестиваль морских богов. И по воде, как призраки из прошлого, проплыла потрясающая процессия. Десятки, сотни лодок — от древних деревянных джонок с квадратными парусами и резными головами драконов на носу до ультрасовременных белых катеров. Они двигались в едином, неспешном ритме, и казалось, будто само время смешалось здесь, в этой бухте, показывая всю историю этих мест разом. Я смотрел, завороженный, и чувствовал, как мурашки бегут по коже. Это было невероятно красиво и почему-то щемяще грустно.

В перерывах между инструктажами я сбегал в улочки, примыкающие к порту. Они были полны жизни, криков зазывал и умопомрачительных запахов. Я, к своему стыду, сразу же отправился на поиски «настоящих суши». И меня ждало культурное потрясение. Вместо привычных «Калифорний» и «Филадельфий» в меню крошечных забегаловок значились странные названия. Мне подали не аккуратные рулетики, а простой, почти аскетичный ломоть рыбы на комочке теплого, чуть кисловатого риса. Это было... по-другому. Просто, сытно, без претензий. Я пробовал такояки — шарики из теста с осьминогом, политые густым соусом, и сочные данго на палочке. Питерские роллы оказались таким же мифом, как и тот самый «японский шпион», в которого меня провожали друзья. Я очарованно погружался в этот восточный колорит, в эти яркие, кричащие краски вывесок, в другой, более быстрый и в то же время более осознанный ритм жизни.

Питерские роллы оказались таким же мифом, как и тот самый «японский шпион», в которого меня провожали друзья. Я очарованно погружался в этот восточный колорит, в эти яркие, кричащие краски вывесок, в другой, более быстрый и в то же время более осознанный ритм жизни.

Я стоял на палубе «Колыбели»», смотрел на праздничный залив, на огни, на смешение эпох и слушал гул голосов команды на палубе. Я чувствовал, как что-то сжимается внутри меня, пытаясь запомнить каждую секунду, каждый запах, каждый луч света. Я не знал тогда, не мог даже предположить, что именно здесь, в этих синих, искрящихся водах Токийского залива, начинается мой путь. Мой долгий, много вековой путь.

И что именно здесь, спустя тысячелетия, он и закончится.

Архант, медленно плывущий в толще безмолвной, мертвой воды, вдруг почувствовал на своей измененной коже не холод глубины, а тепло тех давних, яростных огней. Он услышал не тишину, а отголоски той музыки, того смеха, того гудящего голоса порта. Он понял, что круг, страшный и совершенный, замкнулся. Он вернулся туда, откуда начал. Домой.

Память, капризная и избирательная, на сей раз была ко мне благосклонна. Она не выдернула меня из тьмы в гущу событий, не швырнула в центр хаоса. Нет. Она позволила подойти к этому моменту постепенно, как подходит к святыне — с замирающим от предвкушения сердцем.

Сначала появился запах. Резкий, соленый, незнакомый. Не тот тухловато-сладкий дух Балтики, что висел над пирсом в Кронштадте, куда я только приезжал на практику. Это был иной, могучий, живой запах Великого океана. Он ворвался в ноздри, как набат, как призыв. За ним пришел звук — негромкий, металлический гул, исходивший откуда-то из-под ног, и мерный, убаюкивающий стук волн о высокий борт.

И лишь потом я позволил себе открыть глаза. Вернее, память открыла их за меня.