В полночь по телевизору показали, как в токийском храме Мэйдзи Дзингу бьет колокол — ровно 108 ударов, очищающих от мирских страстей. Семья молча склонила головы. Алексей последовал их примеру, глядя на скромную украшенную ветку сосны — мотибана — в центре стола. Он ловил себя на мысли, что его личный новый год наступил не сейчас. Он наступил месяцем ранее, в ледяной воде залива, когда он впервые услышал немую песню океана и почувствовал ответный импульс от руки Ами. Все, что было до этого, казалось подготовкой к тому настоящему, еще не названному году, что ждал их впереди.

После полуночи, когда основные ритуалы были соблюдены и наступило время тихого семейного отдыха, Алексей вышел в небольшой внутренний дворик подышать морозным воздухом. Холод был приятным, бодрящим, он почти не чувствовал его. Он смотрел на ясное, усыпанное звездами небо, на темный силуэт соседней крыши, и думал о бездне, что лежала всего в паре километров отсюда, черной и безмолвной в эту праздничную ночь.

За его спиной мягко скрипнула раздвижная дверь. Он обернулся. На пороге стояли мистер и миссис Танака. Их лица в лунном свете были серьезны и спокойны. Вежливые улыбки с них спали, осталась лишь тихая, сосредоточенная решимость.

«Тоши-но и» — ночь смены года — подходила к концу. И для Алексея главное событие вечера только начиналось.

Ночной воздух был холодным и острым, как лезвие. Каждый выдох превращался в маленькое облачко, тающее в темноте. Алексей стоял, запрокинув голову, и смотрел на непривычно ясное зимнее небо. Звезды здесь, вдали от огней большого города, казались ближе и ярче. Где-то там, за орбитами, висел тот самый спутник, чей сигнал он когда-то поймал. Теперь это казалось такой далекой, почти игрушечной магией по сравнению с тихой, физической трансформацией, происходившей внутри него.

Скрип раздвижной двери заставил его вздрогнуть. Он обернулся. На пороге, освещенные мягким светом из комната, стояли мистер и миссис Танака. Они были без улыбок. Их лица, обычно выражавшие вежливую сдержанность, теперь были просто серьезны. Они вышли к нему, тихо закрыв за собой дверь, отрезав путь к отступлению в теплый, пахнущий праздником дом.

Мистер Танака заговорил первым. Его английский, всегда немного грубый, сейчас был особенно рубящим.

— Петров-сан. Хороший вечер.

— Хороший вечер, — кивнул Алексей, чувствуя, как напрягаются мышцы спины.

— Понравился ужин? — спросила миссис Танака. Ее голос был мягче, но в нем не было и намека на прежнюю церемониальную сладость.

— Очень. Было очень вкусно. Спасибо за ваше гостеприимство, — ответил Алексей, подбирая слова.

Наступила пауза. Она была тяжелой, наполненной всем несказанным, что витало в воздухе за праздничным столом.

Мистер Танака посмотрел куда-то за плечо Алексея, в темноту сада, будто ища там нужные слова.

— Ваша виза... — начал он. — На полгода, да?

Алексей почувствовал, как у него похолодело внутри.

— Да, — ответил он честно. — Еще несколько месяцев.

— А потом? — мягко, но настойчиво встряла миссис Танака. — Вы вернетесь в Россию? К вашим родителям?

Вопрос повис в морозном воздухе прямым и неудобным, как голый сук дерева. Лгать было бессмысленно.

— Да, — снова сказал Алексей, и это слово прозвучало как приговор самому себе. — У меня там... родители. Они одни. И... — он запнулся, не в силах добавить «и мне там нечего делать», как сказал отец.

Мистер Танака медленно кивнул, его лицо не выразило ни удивления, ни одобрения. Лишь понимание.

— Это правильно. Семья — это важно. — Он сделал паузу и перевел взгляд прямо на Алексея. — Наша дочь... Ами. Ей тоже нужно думать о семье. О своем будущем. Здесь.

Тишина снова сгустилась, но теперь она была иной, колючей. Миссис Танака добавила, и в ее голосе впервые прозвучала неподдельная, неуверенная тревога:

— Она... много времени проводит с вами. Слишком много. Она стала другой. Замкнутой. Она не рассказывает нам... о своих планах.

— Она пережила тяжелое время, — осторожно сказал Алексей, чувствуя, как по его ладоням пробегают мурашки. — Мы все пережили.

— Мы знаем, — резко парировал мистер Танака. — И мы благодарны, что вы были рядом. Но теперь... теперь буря прошла. Пора возвращаться к нормальной жизни. Ей нужно общаться с друзьями, с японскими парнями. Строить свою жизнь здесь. А не... — он запнулся, не решаясь назвать то, чем были их погружения и тренировки, — ...не тратить время.

Слово «тратить» прозвучало как пощечина. Алексей сжал кулаки, чувствуя, как подушечки пальцев упираются в уплотнившиеся за последние дни ногти — молчаливое доказательство того, что они тратили время на нечто куда большее, чем могли понять ее родители.

— Мы... мы просто..., — начал он, но слова застряли в горле. Как он мог объяснить? Про связь? Про танец с дельфинами? Про тело, становящееся глиной? Они бы подумали, что он сумасшедший.

— Мы понимаем, это трудно, — голос миссис Танаки снова стал мягким, примиряющим, но от этого его смысл был лишь яснее. — Вы хороший человек, Алексей-сан. Но вы — гость. Временный гость. А у Ами здесь дом. Будущее. Мы хотим для нее стабильности. Спокойной жизни.

Они не требовали, не угрожали. Они констатировали факт. Факт границ, виз, культур и разлук. Они говорили на языке старого мира, и в рамках этого языка они были абсолютно правы.

Алексей молча смотрел на них, на их лица, полные искренней заботы и непоколебимой уверенности в правильности своего пути для дочери. И он понял, что никакие слова здесь не помогут. Они говорили на разных языках не только в буквальном смысле.

— Я понимаю, — тихо сказал он, и это была единственная правда, которую он мог им предложить.

Мистер Танака кивнул, словно дело было сделано, и дело было закрыто.

— Хорошо. Спасибо за разговор.

Они развернулись и молча ушли в дом, оставив его одного в холодном, ясном дворе под безразличными звездами.

Он остался стоять, чувствуя, как обещание, данное им отцу по разорванной связи — «Я понял» — обретает новый, горький и окончательный смысл. Дверь в старую жизнь не просто захлопнулась. Ее только что забили гвоздями с другой стороны.

Алексей остался один в холодном дворике. Слова ее родителей висели в морозном воздухе, словно ледяные кристаллы, впиваясь в него, проникая под кожу. «Вернуться». «Своя дорога». «Хороший японский муж». Они звучали как приговор, вынесенный самым здравым смыслом. И от этого он был неоспорим и особенно жесток.

Он сжал кулаки, руки его слегка дрожали. Он смотрел на тусклый свет из окон, за которым теплилась жизнь, ему не принадлежавшая. Он представлял себе возвращение. Петербург. Холод другого рода — не океанский, а человеческий, равнодушный. Родители, постаревшие, напуганные, живущие в мире, который сжался до размеров их квартиры. Он видел себя за рулем такси, в бесконечных очередях за продуктами, в попытках встроиться в ту самую жизнь, где он, по словам отца, был «другим и не нужным». Эта картина казалась ему не будущим, а погребением заживо.

Он был зажат между двумя безднами. Долгом — темным, давящим, как илистое дно. И безумием — зовущим, бездонным, как океанская пучина.

Тихое движение заставило его вздрогнуть. Он не услышал шагов, но почувствовал присутствие. Ами стояла в тени, у двери, завернутая в тонкий кардиган. Она не спрашивала, не бросалась к нему с расспросами. Она просто смотрела на него своими огромными, темными глазами, в которых отражалось зимнее небо. И он понял — она все знала. Слышала. Или почувствовала волну его отчаяния через ту самую, еще хрупкую связь, что тянулась между ними.

— Они сказали тебе, — произнесла она негромко. Это был не вопрос.

Он лишь кивнул, не в силах вымолвить слово.

Ами вышла из тени и подошла к нему. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным. В нем не было ни гнева на родителей, ни страха перед будущим. Была лишь та же уверенность, что и в день, когда они танцевали с дельфинами.

— Они правы, — тихо сказала она. — С точки зрения их правил, их мира.