Я медленно, как в замедленной съемке, опустил трубку на рычаг. Рука предательски дрожала. В ушах стоял оглушительный звон абсолютной тишины, которая теперь была повсюду. Я был здесь, на краю света, под самым прекрасным небом, какое только может увидеть человек, а мой крик, мое отчаянное «услышь меня!» не долетел даже до спального района Питера, утонув в равнодушии металла и кремния.

Вахтенный смотрел на меня с молчаливым, старым как мир сочувствием. Он не задавал вопросов. Он видел, как мальчишка пытается докричаться до своего призрака, и знал, что это бесполезно. Призраки не отвечают на звонки.

Я кивнул ему, пытаясь изобразить что-то похожее на улыбку, на благодарность, и вышел на палубу. Тот же ветер. Те же звезды. Тот же упругий воздух. Но теперь они казались чужими, безучастными и пугающими в своем совершенстве. Я был не богом. Я был пылинкой, затерянной в бескрайнем океане, и моя тоска не имела здесь никакого веса, никакого значения.

Тогда я сделал единственное, что мог, последнее, что оставалось отчаявшемуся романтику в цифровую эпоху. Я достал свой смартфон, последний якорь, связывающий с привычным миром. Я открыл приложение диктофона. Красная кнопка «запись» светилась в темноте, как одинокий, заблудившийся маяк, как сигнал бедствия, посылаемый самому себе через систему таких далеких спутников Старлинк Илона Маска.

Я поднес холодный стеклянный прямоугольник к губам, закрыл глаза, пытаясь представить, что говорю не в бездушный микрофон, а ей прямо в ухо.

«Привет, это я... Э... ты не берешь трубку. Наверное, спишь уже. Там же ночь... у нас тут, наоборот...» Я замолчал, слушая, как шум ветра и воды — этот вечный голос океана — ложится на цифровую запись, становясь ее фоном, саундтреком моего одиночества. «Здесь... невероятно красиво. Звезд столько, что кажется, будто небо треснет по швам, и на нас хлынет свет из другой вселенной. И воздух... им невозможно надышаться. Я... хотел, чтобы ты это увидела. Услышала. Я...»

Я поймал себя на том, что хочу сказать «скучаю». Но слово застряло в горле колючим, непроходимым комом. Оно казалось таким мелким, таким невыразительным для той пустоты, что разверзлась внутри.

«...Я сегодня видел летучих рыб. Целый косяк. Они выпрыгивали из воды и летели, блестя на лунном свете, как серебряные стрелы, выпущенные неведомым охотником. Катя, ты бы...»

Я не договорил. Слова окончательно предали меня. Вместо этого я просто прошептал, уже почти прощаясь:

«В общем... всё хорошо. Не волнуйся. Я... ладно. Пока».

Я остановил запись. Звук получился корявым, жалким, полным незаконченных фраз и многоточий. Это был не монолог влюбленного, а голос потерянного, испуганного человека, забредшего слишком далеко.

Я нашел в контактах ее имя — просто «Катя» — и отправил файл. Маленькая цифровая капсула, несущая в себе кусочек океанской ночи, шум ветра и всю мою неуемную, невысказанную тоску. Я представил, как это сообщение упадет в ее телефон мертвым, ненужным грузом, среди уведомлений из соцсетей и рекламы. Крик в стеклянный колодец.

Архант в кромешной тьме настоящего, в своем новом, ужасном и могущественном теле, медленно провел по своему не-лицу, пытаясь ощутить то, чего больше нет. Тысячи лет спустя он все еще чувствовал тот холодный, скользкий пластик телефона в ладони. Он послал ей в прошлое, в тот миг, свой крик. И ответом ему была лишь вечная, всепоглощающая тишина. Та самая, в которой он жил теперь. Тишина после конца.

Он снова ощутил под босыми, огрубевшими ступнями шершавые, просмоленные доски палубы «Колыбели». Уловил упругий, живой ритм его мощного сердца-мотора — ровный, убаюкивающий гул дизелей, что стал саундтреком нашего существования. Сквозь подошвы ног передавалась легкая, почти ласковая вибрация, от которой мелко, позванивающе дребезжали стаканы в рубке и инструменты в лаборатории.

Воздух ударил в обоняние сложным, знакомым до слез букетом: сладковатый, пыльный дух старого тика; горьковатый, обжигающий аромат свежесваренного кофе из камбуза; призрачный, неуловимый шлейф дорогого табака, оставленный кем-то из ученых; едкий, озоновый запах от радаров и другой аппаратуры. И главное — то самое электрическое напряжение, что висело в воздухе гуще тумана, ощущение миссии, тайны, которую мы все чувствовали кожей.

Тот день, последний день старого мира, начался обманчивым, зловещим спокойствием. Солнце поднялось над абсолютно спокойным, дымчатым океаном, превратив его в ртутную, слепящую, неправдоподобно ровную гладь. Казалось, сам мир затаился в ожидании, замер на краю. Мы шутили, что даже океану страшно.

Но к полудню по судну, от носового трюма до кормовых кают, пронесся сдержанный, быстрый шепот: «Совещание. Срочно. Всем в кают-компанию».

Мы собрались — наша разношерстная, интернациональная команда ученых, моряков, энтузиастов, ставшая за недели плавания почти семьей. Но на этот раз нас объединяло не чувство общего дела, а немое, тревожное ожидание. На большом дубовом столе, обычно заваленном бумагами и кружками, теперь лежали звездные карты, испещренные сложными математическими выкладками. И стоял старый, видавший виды проектор панасоник, похожий на черепаху, — символ чего-то очень серьезного.

Начальник экспедиции, доктор Эванс, человек обычно невозмутимый и ироничный, выглядел уставшим и сосредоточенным до крайности. Тени под глазами легли на его лице фиолетовыми, болезненными полумесяцами.

«Друзья, — начал он, и его голос, обычно звучный, прозвучал непривычно глухо, приглушенно. — То, что вы сейчас увидите и услышите, является тайной высшей категории. Но сейчас... сейчас вы имеете право знать. Право, которое, честно говоря, я бы вам не желал.»

Он щелкнул тумблером проектора. Лампа с шумом зажглась, и на белой стене кают-компании возникло изображение звездной карты , колыбели звезд.

«Пять лет назад обсерватории по всему миру зафиксировали странную, аномальную вспышку энергии здесь, в Туманности Ориона, казалось бы, изученном астрономами районе. Через год она повторилась. Но интенсивность была на порядок выше, а источник... согласно расчетам, ощутимо ближе.»

Он щелкнул еще раз. На карте появилась вторая точка, соединенная с первой жирной красной линией, как шрам на лице космоса.

«Третий год. Третья вспышка. Еще ближе к нам. Еще мощнее. Настолько, что ее засекли уже не только ученые-астрономы, но любители.»

Третья точка, третья линия. Они выстраивались в идеальную, пугающую своей неумолимостью прямую, устремленную прямо к сердцу Солнечной системы. К нам.

«Соединив точки, мы получили траекторию - строгая прямая. И сделали прогноз. В прошлом году мы зафиксировали четвертую вспышку. Прямо на предсказанном месте, с отклонением в ноль целых ноль ноль ноль три процента.»

В кают-компании стояла гробовая, давящая тишина. Было слышно, как за стеной поскрипывает корпус судна и гудит вентиляция.

«Мы проанализировали спектр излучения. Оно... реликтовое. Древнее, чем наша галактика. Расчеты показывают, что его источник начал свой путь миллиарды лет назад, возможно, на заре времен. И по нашим расчетам, через сорок восемь часов, эта... волна, этот луч... достигнет Земли.»

Он обвел взглядом ошеломленную, побелевшую команду. Его взгляд задержался на каждом из нас, будто запоминая.