Когда съемочная группа ушла, Алексей закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Его руки дрожали, но не от страха. От возбуждения. От осознания нового, грандиозного этапа его пути.

Испытание камерой было пройдено. Но теперь перед ним стояла новая, невероятно сложная задача. Где найти полтора миллиона долларов? Ответ пришел мгновенно, рожденный его новым, магическим «я». Тот же дар, что позволил ему украсть лицо, должен был помочь найти сокровища, чтобы обрести дом.

План начал обретать форму с пугающей, головокружительной скоростью.

Неделя, прошедшая после телеинтервью, была наполнена странным, звенящим ожиданием. Ами, как опытный тактик, выдерживала паузу, позволяя образу «несчастного выжившего героя» укорениться в сознании родителей, подогреваемый телесюжетом. Они его уже видели. Сочувствовали ему. Теперь предстояло самое сложное — представить его им вживую, не как образ на экране, а как живого человека, в которого должна была поверить ее мать, всегда обладавшая пронзительной, почти животной интуицией.

Она выбрала момент после воскресного ужина, когда отец был расслаблен, а мать — в хорошем настроении от удачно приготовленного десерта.

— Кейджи-сан… Танака-сан, — поправилась она, — он выздоравливает. Выходит из гостиницы. Я думаю… ему все еще одиноко и тяжело. Может, пригласить его на чай? Просто по-человечески.

Мистер Танака отложил газету и посмотрел на дочь поверх очков. В его взгляде читалось одобрение — продолжение благородного порыва.

— Звучит разумно. Молодой человек не должен оставаться один после такого.

Но взгляд миссис Танаки был пристальным, изучающим. Она поймала нечто в тоне дочери — не просто жалость, а личную заинтересованность.

— Конечно, приглашай, — сказала она мягко, вытирая руки о фартук. — Интересно посмотреть на этого твоего… однофамильца.

Через два дня он стоял на пороге их дома. Алексей-Кейджи был одет в простые, но чистые джинсы и свитер, купленные Ами. Он нервно переминался с ноги на ногу, но не от робости, а от колоссального внутреннего напряжения. Это был экзамен, по сравнению с которым любая проверка документов казалась детской игрой.

— Добро пожаловать, Танака-сан, — голос миссис Танаки был вежливым, но холодным, как сталь лезвия до удара. — Проходите.

Он снял обувь, совершив ритуал с идеальной автоматичностью, и проследовал за ней в гостиную. Его движения были немного скованными — он играл роль человека, еще не оправившегося от потрясения, но старающегося держаться.

Мистер Танака пожал ему руку — крепкое, мужское рукопожатие.

— Слушал вашу историю. Вы настоящий боец. Дайдзинё, — сказал он, используя слово, означающее стойкость и мужество.

— Спасибо, сэр. Мне просто повезло, — ответил Алексей, опуская голову в почтительном поклоне. Его голос все еще был чуть глуховатым, но уверенности в нем прибавилось.

И затем началась проверка. Это был не допрос. Это был вежливый, завуалированный зонд. Миссис Танака, разливая чай, задавала вопросы, вплетенные в непринужденную беседу.

— Вы сказали, с «Марлина»? А кто был капитаном? Старый Мацумото?

— Нет, — Алексей покачал головой, заранее зная этот вопрос. — Капитан Ёсида. Харуо Ёсида. Он… он был на борту.

Легкая тень промелькнула на его лице — искренняя, идущая от знания реальной боли, которую он видел в тех холодных глазах на дне. Это была не игра. Это была правда, вплетенная в ложь, и она сработала безотказно. Миссис Танака кивнула, удовлетворенная точностью ответа.

— А откуда вы сами? Ваш акцент… не совсем осакский.

— Из Мацусаки. Префектура Миэ, — он ответил без запинки, называя выученный как «Отче наш» адрес. — Но уже лет пять как здесь, в Осаке. Работал на разных судах.

Он говорил немного, сдержанно, но когда говорил — его слова были весомы и точны. Он не пытался понравиться. Он демонстрировал уважение, стойкость и… нормальность. Ту самую японскую нормальность, которой так не хватало Алексею.

Отец заговорил с ним о море, о штормах, о рыбных промыслах. Алексей, черпая знания из настоящего опыта Алексея Петрова и вплетая в них детали биографии Кейджи, отвечал уверенно. Он говорил о течениях, о поведении косяков, о признаках непогоды — и делал это как профессионал, а не как рядовой матрос.

Именно это, в конечном счете, и сразило мистера Танаку. Он видел перед собой не жалкую жертву, а коллегу, человека дела, знающего и уважающего море.

Но главный бой шел на другом фронте. Миссис Танака наблюдала. Она видела, как он аккуратно держит чашку. Как слушает, не перебивая. Как его взгляд иногда на мгновение встречается со взглядом Ами — и в нем нет ничего, кроме тихой, почтительной благодарности. Ни намека на фамильярность.

И постепенно, камень за камнем, ее оборона рушилась. Ледяная настороженность в ее глазах сменилась любопытством, затем — одобрением, и, наконец, — той самой теплой, материнской надеждой, на которую и рассчитывала Ами.

Когда Алексей-Кейджи, попрощавшись, ушел, в гостиной повисло молчание.

— Хороший парень, — первым нарушил его мистер Танака. — Сложное испытание прошел с достоинством. Не сломался. На него можно положиться.

Миссис Танака медленно собирала чашки. Потом подняла на дочь глаза, и в них светилось странное сочетание облегчения и торжества.

— Да, — сказала она тихо. — Совсем не то, что... тот русский. Приличный молодой человек. Славный. И фамилия хорошая.

Она не стала говорить вслух о своих планах. О том, что уже представила, как этот сильный, молчаливый японец с хорошей фамилией стоит рядом с ее дочерью под свадебным пологом. Как он перенимает дело отца, дает им внуков и продолжает род.

Но Ами прочитала это в ее взгляде. Экзамен был сдан на «отлично». Легенда не просто выдержала проверку — она была принята в семью. Дверь в их жизнь для Кейджи Танаки была теперь открыта. И это была победа, которая была горьковатой, но необходимой пилюлей. Они выиграли битву, окончательно похоронив Алексея Петрова в стенах этого дома.

Вечерние огни Осакы расплывались внизу, как рассыпанное ожерелье. Они сидели на холодной каменной скамье на смотровой площадке высокого холма, куда Алексей-Кейджи поднялся, чтобы проветрить голову после напряженного визита. Воздух был морозным и чистым, пах хвоей и далеким морем. Ами сидела рядом, закутавшись в шерстяной шарф, ее щеки порозовели от холода.

— Они приняли тебя, — произнесла она, и ее слова повисли в воздухе облачком пара. В ее голосе не было радости, лишь усталое удовлетворение от успешно проведенной операции.

— Они приняли его, — поправил он, глядя на огни города, а не на нее. — Кейджи. Вежливого, стойкого японского моряка. Не того, кто я есть.

— Того, кто ты есть сейчас, — мягко, но настойчиво возразила Ами. — И этого пока достаточно. Теперь у тебя есть тыл. Дом. Пусть и ненастоящий.

Он молча кивнул. Да, тыл. Но что дальше? Вечно играть роль? Жить на мелкие заработки, на которые ему как «Кейджи» мог бы рассчитывать? Эта перспектива казалась ему такой же тесной, как и номер в той гостинице.

— Интервью, — вдруг сказал он, поворачиваясь к ней. Его глаза в свете далеких фонарей горели новым, незнакомым ей огнем — не отчаянием, а азартом. — Ты же слышала, что сказал тот журналист? Про полтора миллиона на подъем и три с половиной — в итоге?

— Слышала, — насторожилась Ами. — Но это же безумие, Алексей. У нас нет полутора миллионов. Их ни у кого нет.

— Именно так все и думают, — его голос зазвучал горячо, он оживал на глазах. — Все думают, что «Марлин» так и останется ржаветь на дне. Но мы-то с тобой знаем, где он лежит. Мы можем его поднять.

— Чем? — спросила она скептически. — Силой мысли? Мы не краны, в конце концов.

— Нет. Но мы можем найти деньги, — он придвинулся к ней ближе, и его слова полились быстрым, тихим потоком. — Страховка выплатит только если судно будет поднято. Значит, нужны первоначальные вложения. Деньги на аренду техники, барж, найм команды. Полтора миллиона долларов. Это ключ. Ключ к трем с половиной. И к самому судну.