От Нувы она уже знала, что кузнецова дочь не спала. Девушка лежала, натянув одеяло до самого подбородка, и взгляд у неё был, как у загнанного зверька.

Алёна ухмыльнулась и подошла ближе, затем взяла табурет, придвинула его к самому изголовью.

— Привет, — спокойным тоном произнесла она. — Ну, как ты?

Олена помедлила с ответом.

— Лучше, госпожа… — выдавила она, опустив глаза. — Спасибо… я, если можно… как только мне Митрий… ой, прости, Христа ради, язык мой глупый… как только Дмитрий Григорьевич позволит, я сразу же… В тот же миг к отцу уйду! Не буду вам глаза мозолить! — зачастила она, глотая слова.

Алёна слушала молча, слегка наклонив голову набок.

— Успокойся, — наконец прервала она этот поток. — Во-первых, никто тебя не гонит. Выздоравливай. Во-вторых… это ведь я приказала везти тебя к нам в дом, а не Дмитрий.

Олена замерла, приоткрыв рот. Этого она не знала.

— Да, — кивнула Алёна, подтверждая свои слова. — Я настояла. Думала, так будет для тебя лучше. Уж что я поняла, пока знаю Дмитрия, так то, что лекарь он хороший. И если он не сможет вылечить тебя, значит никто не сможет. — Алёна сделала паузу, и её зеленые глаза сузились. — Вот только я тогда не знала, что ты, оказывается, любишь моего мужа.

— Да, — выдохнула Олена. — Я люблю его.

Алёна даже слегка отшатнулась, не ожидая такой наглости.

— И я не представляю никого другого рядом с собой, — продолжила Олена, уже не пряча глаз. Её словно прорвало. И то, что копилось годами, теперь выходило наружу. — С самого детства, как помню себя… И оттого мне больнее, госпожа. Я вижу, что ты тоже любишь его. Не за чин, не за богатство, у тебя ведь всё это и так есть… а его самого. И вижу, как он смотрит на тебя. — Олена сглотнула, по её щеке покатилась слеза. — Но сделать с собой я ничего не могу. Сердце, оно не спрашивает. Хоть режь его, хоть жги…

Повисла звенящая тишина. Алёна медленно поднялась с табурета. В ней сейчас говорила не просто ревнивая женщина, а дочь удельного князя, чей род веками привык карать за дерзость.

— Тебя бы высечь за такие слова, — прошипела она, нависая над кроватью. — Да так, чтобы кожа со спины лоскутами слезла. Чтобы знала своё место, и не смела рот открывать на чужого мужа!

Олена лишь опустила ресницы, готовая принять удар. Она понимала: сказала лишнее.

Атмосфера в комнате накалилась до предела. Казалось, ещё миг и княжна действительно влепит пощечину больной сопернице.

Дверь скрипнула. И в светличную неслышно вошла Нува. В руках она несла глиняный чайник, от которого поднимался ароматный пар, и две кружки.

Темнокожая служанка, казалось, вообще не замечала или делала вид, что не замечает, бушующей бури в комнате. Тем временем, она спокойно подошла к столу, поставила поднос.

— На моей родине, — вдруг произнесла она с акцентом, разливая травяной отвар по кружкам. — Муж может иметь много жён и им приходится уживаться.

Она протянула одну кружку опешившей Алёне, а вторую поставила на столик у кровати Олены.

— Сильный воин, много жён, — невозмутимо продолжила Нува. — Много жён, много сильных детей. Сильные дети, сильный род. Большой клан.

Алёна, которая всё ещё сжимала кулаки, моргнула.

— Нува, — выдохнула она, пытаясь вернуть себе самообладание. — У нас так не принято. Мы православные. Одна жена, один муж. Перед Богом и людьми. Разве Варлаам тебе этого не говорил? Он же учит тебя нашей вере.

Африканка пожала плечами. Движение вышло таким естественным и одновременно чужеродным в этом русском тереме.

— Говорил, — кивнула она. — Он вообще много чего говорил. Как жить, что носить, что делать и как думать. Я чувствовать себя не свободной. Но не цепями на руках, как в Орде… А головой. Верой. — Она постучала длинным пальцем по своему виску. — Здесь цепи, — сказала она.

Алёна нахмурилась. Богохульство в исполнении вчерашней язычницы звучало дико, но спорить с ней сейчас не было сил.

— К чему ты вообще об этом заговорила? — устало спросила она. Гнев начал отступать.

Нува повернулась к кровати и посмотрела на Олену долгим, внимательным взглядом.

— Кого любить, а кого нет — сердцу не прикажешь, — повторила она слова Олены, но на свой лад. — Это правда. — И тут Нува, выдала то, от чего у обеих русских женщин челюсти, фигурально выражаясь, встретились с полом. — И мне тоже люб господин, — спокойно произнесла она. — Он сильный. Он добрый. Он спас меня. Он пахнет как… как горячий ветер в саванне.

Алёна поперхнулась чаем. Олена распахнула глаза так широко, что это бы выглядело комично, не будь ситуация такой странной.

— Но я же не лезу к нему в койку? — продолжила Нува ровным голосом, словно говорила о погоде или о том, что надо бы подмести пол. — Он рядом. Я вижу его. Он заботится обо мне. Я служу ему. И мне этого достаточно. Любить, это не всегда брать. Иногда это просто быть рядом.

Сказав это, она взяла пустой поднос, коротко поклонилась обеим ошарашенным женщинам и вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

В светличной повисла тишина.

Алёна медленно поставила кружку на стол. Посмотрела на дверь, за которой скрылась Нува. Потом перевела взгляд на Олену, которая всё ещё сидела с открытым ртом.

— Слушай, — проговорила Алёна, и в голосе её промелькнула нервная смешинка. — А есть вообще в этом городе бабы, которым мой муж безразличен, а? Может, хоть бабка Агафья старая? Или коза чья-нибудь?

Олена сначала моргала, не понимая реакции. Потом уголок её рта дернулся. Потом ещё раз. И вдруг она фыркнула.

— Не знаю, госпожа… — хихикнула она, морщась от боли в боку, но не переставая улыбаться. — Козу не спрашивала…

И через секунду они обе, дочь князя и простолюдинка, рассмеялись. И на этом война закончилась, так и не начавшись…

В то время, пока Олена и Алёна выясняли отношения, я стоял перед горном, наблюдая, как Доброслав и Артём готовятся к очередной попытке.

— Значит так, — произнёс я, перекрывая гул огня. — Вспоминаем, где ошиблись в прошлый раз. Глина крошится, когда металл остывает и сжимается. Сердечник рвёт изнутри.

Артём кивнул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Так-то оно так, Дмитрий. Только как её, глину-то, мягче сделать, чтоб она не камнем стояла, а подавалась?

— Песок, — отрезал я. — Больше песка. И… солома. Мелкая, рубленая солома в замес. Она выгорит при заливке, даст пористость. И когда бронза начнет сжимать сердечник, он просто схлопнется внутрь, а не разорвёт форму.

И мы снова плавили бронзу, щедро добавляя олово для тягучести. Я внимательно следил за цветом расплава, ведь первая попытка сегодня была уже запорота. Снова… Сердечник сместился, трубка вышла кривой, с тонкими стенками с одной стороны.

Сейчас мы готовились ко второй. Выдохнули, попили воды и приступили к подготовке второй.

И тут меня осенило.

— Стоп! — крикнул я, когда они уже собирались заливать форму. — Мы форму вертикально ставим! А надо под углом!

— Это зачем еще? — удивился Доброслав.

— Газы! — я постучал себя по лбу. — Воздуху выходить некуда, он пузырем встает и рвет металл. Наклон нужен, чтобы он вверх уходил свободно. И лить медленнее. Тонкой струей.

Мужики переглянулись, пожали плечами, но сделали, как я сказал. Установили опоку под углом, закрепили клиньями.

— С Богом, — выдохнул я.

Расплавленный металл потек в горловину, а мы стояли, затаив дыхание, слушая, как гудит остывающая бронза. Когда форма остыла достаточно, чтобы её можно было разбить, я первым схватил молоток.

Удар, и глина начала отваливаться кусками. Еще удар…

Потом мы вместе с Доброславом вытащили деталь клещами, остудили в бочке с водой.

— Ну? — спросил Артём.

Тем временем я повертел трубку. И на глаз она мне показалась ровной. Явно без трещин, да и стенки были одинаковой толщины.

— Наконец-то, — выдохнул я, чувствуя, как отпускает напряжение. — Получилось!