— С ногой порядок, — констатировал я. После чего приложил пальцы к её шее. — Открой рот, — попросил я, поднося поближе свечу. И горло полыхало красным… хотя чего ещё я ожидал увидеть. — Да уж… — выдохнул я. — И как ты только умудрилась так сильно заболеть? Вроде и укутывали, и в телеге везли…

Олена слабо улыбнулась уголками губ. В её глазах, лихорадочно блестящих, читалась какая-то обречённость.

— Не знаю, — тихо ответила она.

— Ладно, это сейчас не важно, — прервал я её самокопание. — Нува!

Африканка мгновенно оказалась рядом.

— Барсучий жир есть? — спросил я.

— Есть, господин. В горшочке.

— Натри ей грудь и спину. Хорошенько натри, до тепла. И укутай.

Нува кивнула и бросилась выполнять приказ. Я же вышел из светличной, чувствуя тяжесть на душе. Пневмония — штука скверная даже в моем времени, а здесь…

Ближе к обеду в терем заявились мои ученики — Фёдор, Матвей и Антон.

— Заходите, — махнул я им рукой. — У нас сегодня практика.

Мы прошли в светличную. Олена не спала и была предупреждена, что придут мои ученики и вместе со мной послушают её дыхание, приложив ухо к спине.

— Смотрите и слушайте, — сказал я парням, понизив голос. — У нас больная с воспалением легких. Или, как здесь говорят, с огневицей. Ногу я вам показывать не буду, там ничего интересного, обычная колотая рана, уже зашитая. А вот легкие…

Я подошел к кровати.

— Фёдор, иди сюда. Приложи ухо вот сюда, к спине.

Он подошел и неловко наклонился, стараясь не смотреть Олене в глаза. Было видно, что смущены оба.

— Что слышишь?

— Хрипит, господин… Булькает… Будто вода кипит в горшке.

— Верно, — кивнул я. — Это влажные хрипы. Матвей, теперь ты.

Они по очереди слушали дыхание Олены.

— Запомните этот звук, — наставлял я их, когда мы вышли в коридор, чтобы не мешать больной. — Это первый признак тяжелого воспаления. Жар, кашель с мокротой, боль в боку при вдохе, синюшность губ. Если не лечить — человек сгорит за неделю.

— А как лечить-то, Дмитрий Григорьевич? — спросил Антон. — Травами?

— Травами, теплом, покоем, — перечислил я. — Но главное — нужно заставить мокроту выходить. Если она там застоится, пиши пропало.

И тут меня осенило. Вспомнился простой, но действенный метод из детства. Ингаляции. Дышать над картошкой. Картошки тут, конечно, нет, но принцип-то тот же! Теплый пар с травами разжижает мокроту, прогревает бронхи.

— Так, парни, — глаза мои загорелись. — Задача меняется. Сегодня будем мастерить. — Я сделал паузу, обдумывая план. — Матвей, найди мне горшок глиняный, с узким горлом. Антон, беги к кожевнику, нужна мягкая кожа, кусок, чтоб на лицо маску сделать. И кишку…

— Кишку? — переспросил Антон.

— Ну да, кишку. Баранью или свиную, хорошо выделанную, чистую. Как трубку будем использовать. Бегом!

До вечера мы провозились с изобретением. Конструкция вышла неказистой, мягко говоря, страшноватой, но рабочей. В крышке горшка я проделал отверстие, вставил туда короткую деревянную трубку, на неё натянул кишку. Другой конец кишки крепился к грубой кожаной маске, сшитой Матвеем.

— Ну-ка, — я налил в горшок кипятка, бросил туда ромашку и шалфей. — Испытаем.

Я прижал маску к лицу и ощутил тёплый, пахнущий летом пар.

— «Работает!»

И вскоре я отнёс «ингалятор» к Олене.

— Дыши, — скомандовал я, прилаживая маску к её лицу. — Ртом вдыхай, носом выдыхай. Глубоко, не бойся.

Олена послушно дышала. Пар окутывал её лицо, а щёки быстро порозовели. И всего через десять минут она закашлялась… сильно, влажно.

— Вот, пошло… — удовлетворенно кивнул я. — Отхаркивай, не держи в себе.

Казалось, дело пошло на лад. Ночь прошла спокойно, и я, уставший, но довольный собой, уснул без сновидений.

Вот только радоваться было рано, утро началось скверно. Когда я вошел в светличную, увидел, что Олена металась по подушке, а глаза были мутными и ничего не выражавшими.

Я приложил руку ко лбу — кипяток.

— Плохо… — пробормотал я. — Очень плохо.

Ингаляции при такой температуре делать было нельзя. Только хуже сделаю, потому что нагрузка на сердце была бешеной.

— Нува! — позвал я.

— Я здесь, — она возникла за спиной.

— Уксус есть?

— Есть.

— Неси. И спирт. И воду холодную. Будем обтирать.

Мы раздели Олену почти до нага. Стыдливость сейчас была неуместна — речь шла о жизни. Я смешал уксус, спирт и воду в миске.

— Смотри, как делаю, — показал я Нуве, проводя мокрой тряпкой по сгибам локтей, под коленями, по шее — там, где проходят крупные сосуды. Жидкость быстро испарялась, охлаждая кожу. Олена вздрагивала, что-то бормотала в бреду.

— Продолжай, — приказал я служанке. — Каждые полчаса проверяй лоб. Если горячая, обтирай и пить давай. Много пить! И жар сбивай осторожно. Если не горит, не трогай, пусть организм борется. А ивовый взвар давай не больше трех-четырех раз в день, понемногу. Поняла?

— Поняла, господин.

Весь день я ходил сам не свой. Занимался делами, проверял посты, говорил с Ратмиром о стройке, но мысли все время возвращались в светличную. Пневмония в пятнадцатом веке — лотерея. Вытянет или нет? Организм молодой, сильный, но эта стрела, стресс, переохлаждение… все эти факторы сложились как нельзя не вовремя.

Ночью меня разбудила рука, трясущая за плечо.

— Хозяин… — шепот Нувы в темноте прозвучал как приговор. — Девушке совсем плохо.

Я вскочил, даже не одеваясь, в одних исподних портах. Алёна заворочалась рядом, но не проснулась.

Олена не просто металась, она билась в лихорадке.

— Дима… — стонала она. — Дима, не уходи…

Я сел на край постели, перехватил её горячую руку.

— Я здесь, Олена. Я здесь.

— Ты пришёл… — её глаза распахнулись, но смотрели они сквозь меня. Зрачки были расширены до черноты. — Я знала… Ты всегда приходишь…

Она бредила…

— Дима, я люблю тебя… — вдруг отчетливо произнесла она, сжимая мою руку с неожиданной силой. — Всегда любила… Только тебя… Зачем ты женился? Зачем? Я бы… я бы лучше была…

Она зашлась в кашле, но продолжала шептать, перемешивая слова с хрипами:

— Не бросай меня… Возьми меня… Я всё для тебя… Умру за тебя…

Я замер, чувствуя, спиной чей-то взгляд. Тяжёлый такой… я б даже сказал колючий и медленно обернулся.

В дверях стояла Алёна. В белой ночной сорочке, с распущенными волосами. Лицо её было непроницаемым, но глаза… В глазах плескалась такая тьма, что мне стало не по себе.

— Алёна… — поднимаясь начал я. — Она в бреду. У неё жар. Она не отдаёт отчёт, что говорит. Это просто бред, понимаешь? Болезнь говорит за неё.

Алёна перевела взгляд с меня на мечущуюся в лихорадке Олену. Потом снова на меня. Она долго молчала, разглядывая моё лицо.

— Только это её и оправдывает, — наконец-то произнесла она ледяным тоном. И резко развернулась, вышла из комнаты, неслышно ступая босыми ногами.

В этот момент Олена снова застонала, и я, чертыхнувшись, вернулся к кровати. Сейчас я нужен был здесь. А с женой буду разбираться утром.

Я почти не спал, меняя компрессы и вливая в Олену отвар ложка за ложкой. К рассвету кризис миновал, температура чуть спала, дыхание стало ровнее. Она спала, глубоким, как я хотел бы надеяться, оздоровительным сном.

Я вышел из светличной, и увидел, что супруга уже не спит и находится в трапезной. Она сидела за столом, аккуратно отламывая кусочек хлеба и была одета с иголочки, волосы убраны под повойник, лицо свежее и, присмотревшись, я не заметил, чтобы на нём было какое-то недовольство.

— Доброе утро, Дмитрий, — произнесла она ровным голосом. — Садись завтракать, каша ещё горячая.

Я немного постоял в дверях и, хмыкнув, прошёл к столу.

— Доброе… — произнёс я, опускаясь на лавку напротив.

Она подвинула ко мне миску, налила сбитня. Не было ни намека на то, что она слышала признание соперницы.Она вела себя так, будто ничего и не произошло. И от этого мне стало ещё страшнее. Потому что я знал: женщины ничего не забывают. Они просто откладывают это в долгий ящик, чтобы достать в самый неподходящий момент.