Или… если быть точнее, отложены до «благоприятствования погоды», как выразился прибежавший от Шуйского вестовой.

Мы сидели с Семеном у небольшого костра, который мои люди предусмотрительно укрыли навесом из промасленной ткани. Огонь шипел, когда редкие капли все же пробивались сквозь ткань, но тепло давал исправно.

— Смотри, Дмитрий Григорьевич, — вдруг произнес Семен, отставляя кружку со сбитнем. — Скачет кто-то к нам… да шибко скачет, грязь во все стороны летит.

Я повернул голову в ту сторону, куда указывал десятник. И правда, со стороны тракта к нашему холму приближался одинокий всадник в богатом плаще. И посадка в седле показалась мне знакомой.

Когда всадник приблизился ещё ближе, я прищурился, а затем расплылся в улыбке и поднялся, отряхивая кафтан.

— Встречай, Семен. Родня приехала.

Всадник осадил взмыленного коня у самого навеса, спрыгнул в грязь, не заботясь о чистоте сапог. Капюшон упал с головы, открывая мокрые волосы и знакомое лицо с весёлым прищуром.

— Какие люди! — воскликнул я, шагая навстречу.

— Здравствуй, брат! — в ответ воскликнул Ярослав, сгребая меня в охапку.

Мы обнялись, крепко хлопая друг друга по спинам.

— Вот, так и знал, что ты обгонишь нас! — сказал шурин, отстраняясь и оглядывая мой лагерь. — Пока мы с обозом тащились, ты уже тут как дома устроился.

— Ну, я-то тут уже три дня как, — усмехнулся я. — А ты чего в дороге задержался? Мы же, почитай, в одно время собирались выезжать. Я думал, свидимся еще во Владимире.

Ярослав помрачнел, махнул рукой и потянул меня под навес, к огню.

— Эх, не спрашивай, — произнёс он, присаживаясь на бревно. — Батюшка… отец мой приболел.

Я тут же насторожился.

— Что случилось? — спросил я. — Лекарь нужен? Если надо, я мигом соберусь…

— Дим, — он положил тяжелую руку мне на плечо и, как мне показалось, в глазах его плясали смешинки, но при этом лицо оставалось скорбным. В общем, я не мог понять, что происходит и мне это не нравилось — Ты думаешь, если бы было что-то серьезное, я бы о тебе не вспомнил в первую очередь?

Он оглянулся по сторонам, убеждаясь, что дружинники заняты своими делами и нас никто не слышит, кроме верного Семена.

— Просто… случилась оказия небольшая. Стыдная, сказать по правде.

— Какая оказия? — не понял я.

Ярослав вздохнул, наклонился ближе и прошептал:

— Отец мой… бороду спалил.

Я моргнул, переваривая услышанное.

— Спалил?

— Ну да, — Ярослав поморщился. — Выпил лишнего с соседом, стали свечи поправлять, или что они там делали… В общем, полыхнуло знатно. Половину бороды как корова языком слизала, да еще и усы подпалил. Ожогов нет, слава Богу, но вид… Сам понимаешь.

Я с трудом сдержал хохот. Для боярина или князя в наше время остаться без бороды — позор страшный. Кстати, этим меня вчера попрекнул Шуйский, и пришлось дать слово отпустить бороду. Хотя, честно… соблюдение этой традиции мне не нравилось от слова совсем.

Тем временем Ярослав продолжал.

— В общем, отделался испугом, но без бороды он на смотр ехать постеснялся, — продолжил Ярослав, грея руки у огня. — Сам же понимаешь, засмеют. Не будет же он с голым лицом ходить, как католик какой.

— И что придумали? — спросил я, давя улыбку.

— А что тут думать? Сказали всем, что с коня упал и спину ударил. Лежит теперь, «страдает», ждет пока новая отрастет. Поэтому не смог явиться пред очи великокняжеские. Вот и пришлось мне войско самому вести.

Я присвистнул.

— Сколько сабель привел?

— Полторы тысячи, — с гордостью ответил Ярослав. — Дружина наша, да земские, да еще вассалы мелкие прибились. Встали лагерем версты на полторы западнее тебя.

Тот факт, что молодому княжичу доверили вести такую ораву, говорил о многом. Андрей Федорович уже готовил сына в преемники не на словах, а на деле.

Мы проболтали около часа. Ярослав с жадностью пил горячий травяной сбор, который я заварил, и расспрашивал о новостях. Я рассказал о вчерашних стрельбах, о воеводе Шуйском и о том, как приняли мои пушки.

Потом он, окинув взглядом мою стоянку, спросил.

— Слушай, Дим, а чего ты забился-то так далеко? От основного стана почитай верста, а то и больше… не по чину же вроде.

Я усмехнулся. Этот вопрос мне задали уже все, кому не лень.

— Зато здесь тише, Ярослав. И спокойнее. Никто под ухом не орет, кони чужие не бродят. А главное… — я выразительно потянул носом воздух. — Вонь сюда не долетает. Там, в низине, дышать уже нечем, нагадили так, что глаза режет. А у меня тут ветерок, чистота. Ты же знаешь, я заразу всякую не люблю.

Ярослав хмыкнул, покачал головой.

— Ну, ты, как всегда. Лекарь, одно слово.

Дождь начал стихать, переходя в редкую морось.

— Ладно, — поднимаясь сказал Ярослав. — Надо бы к Шуйскому наведаться, представиться, доложить, что полки прибыли, да причину отсутствия отца озвучить… официальную. Поедешь со мной? Поддержишь?

— Поеду, конечно, — кивнул я. — Вместе веселее. Только переоденусь в сухое.

Я уже собирался кликнуть Богдана, чтобы седлали коней, когда Семен снова подал голос.

— Дмитрий Григорьевич! Опять гости!

Я обернулся.

К лагерю на полном скаку несся еще один всадник.Он влетел на холм, резко осадил коня, так, что тот присел на задние ноги, взрывая копытами мокрую дернину.

Гонец спрыгнул на землю и сразу направился ко мне. И от моего взора не укрылся добрый конь, и красный с вышивкой кафтан на всаднике.

Также я быстро понял, что он знает меня в лицо, потому что ни секунды не колебался и никого не спрашивал, подошёл ко мне и низко поклонился.

— Дворянин Строганов, Дмитрий Григорьевич?

— Я, — напрягшись ответил я, понимая, что просто так гонцы в красных кафтанах по грязи не скачут.

— Меня послал Великий князь Иван Васильевич, — отчеканил гонец. — Он велит сейчас же почтить его своим присутствием в Кремле. — И добавил. — Также он велел передать, взять с собой всё, что надобно для дел лекарских.

Я переглянулся с Ярославом. Тот понимающе кивнул.

— Понял, — коротко ответил я гонцу. — Жди, сейчас соберусь.

Повернувшись к шурину, я развел руками:

— Видимо, тебе одному ехать к Шуйским.

Ярослав усмехнулся.

— Ну, я бы с радостью поменялся с тобой местами, да лечить не умею, — попытался пошутить он. — Поезжай, Дим. Дело, видать, важное. А с воеводой я сам всё улажу.

— Спасибо, — я крепко пожал ему руку. — Передай там, что я сразу после Кремля к ним заскочу.

— Договорились, — сказал Ярослав. — А вечером я жду тебя у себя, посидим, поговорим, выпьем…

— На всё согласен, кроме выпивки, — сказал я. — Два дня уже тут злоупотребляю. Надоело.

— Нууу, — хитро усмехнулся Ярослав. Так что стало понятно, что легко от него не отделаться. — Мы на месте разберёмся.

Сборы заняли считанные минуты. Я схватил свой лекарский саквояж, проверил на месте ли инструменты, чистые тряпицы, склянки с эфиром и спиртом.

— Богдан! — позвал я его. — Со мной! И двух бойцов покрепче возьми.

— Будет сделано!

И вскоре наш маленький отряд — я, Богдан, двое дружинников и гонец, мчался по размокшему тракту в сторону столицы.

Москва встретила нас гулом колоколов и дымом тысяч печей. Но мы не останавливались, пролетая по деревянным мостовым мимо торговых рядов, мимо церквей, прямо к сердцу города.

Через полтора часа скачки, мы въезжали через Боровицкие ворота* в Кремль. И стража, завидев своего гонца, распахнула створки без лишних вопросов.

(В XV веке Боровицкие ворота Кремля были главным западным въездом. Они существовали уже в белокаменном Кремле Дмитрия Донского (1367 г.) и сохраняли эту функцию в 1466 году. Через них шли пути с юго-запада и запада, включая направление от Девичьего поля)

У крыльца великокняжеского терема я придержал Бурана и перевёл его на шаг.

— Богдан, — обернувшись, негромко сказал я десятнику. — Дальше тебе хода нет.