Прошло часа два. Шум в шатре достиг того уровня, когда собеседника слышишь, только если он орет тебе прямо в ухо.

Мое внимание привлекло движение у входа. Охрана расступилась, пропуская новых гостей. Я прищурился, увидев знакомую фигуру.

— Ратибор, — прошептал я.

Как я понял, Василий Шуйский, уже заметно захмелевший, тоже заметил их. Он широко махнул рукой, подзывая ближников.

— Эй, кто там! — рявкнул он на бояр, сидевших чуть поодаль от меня. — А ну, потеснитесь! Место дайте!

Бояре, недовольно ворча, но не смея перечить, начали сдвигаться, освобождая пространство на лавках. Ратибор Годинович и его сын Глеб прошли к столу.

Меня эти пересаживания не коснулись, и я спокойно наблюдал за Ратибором, который выглядел постаревшим.

Ещё с час я честно изображал усердие в уничтожении еды, стараясь не пить лишнего. Не хотелось перепить и вытворить что-то непотребное. Но ноги уже затекли, да и воздух в шатре стал совсем уж спертым.

Я выбрался из-за стола, решив проветриться. Вышел на улицу, вдохнул прохладный ночной воздух, пахнущий кострами и рекой.

— Ну, здравствуй, — раздался за спиной знакомый голос.

Я обернулся. Ратибор стоял у входа в шатер, сжимая в руке кубок.

— Ратибор! — я шагнул к нему, искренне радуясь. По крайней мере я попытался выразить именно эти эмоции на своём лице.

Мы обнялись. Похлопав друг друга по спинам.

— Рад тебя видеть, Ратибор, — отстраняясь сказал я. — Видел, что вы пришли, хотел позже подойти, да неловко было через столы лезть.

— Да ладно, Дмитрий, всё нормально, — он тепло улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Он сделал паузу, посмотрел на шумный лагерь, потом на меня и усмехнулся. — Ты высоко забрался. Вижу, как Шуйский тебя привечает. Рад за тебя. Не ошибся я тогда в мальчишке.

В его голосе не было зависти, только констатация факта. Но мне показалось… нет, я был уверен, что Ратибор что-то от меня хочет. Какая-то просьба вертится на языке, но гордость или осторожность не дают ему произнести её в слух.

Он мялся, крутил кубок в руках.

— Пойдем, вернемся? — предложил я, решив не давить. — А то хватятся, обидятся, что пивом брезгуем.

Мы вернулись в душное нутро шатра. Рядом с Ратибором и Глебом как раз освободилось место (кто-то из захмелевших бояр ушел «до ветру» или просто свалился под стол) и я тут же сел рядом с ними.

— Глеб! — окликнул я парня. Увидев меня, он расплылся в улыбке, сбросив маску озабоченности.

— Здравствуй, Дмитрий! — он потянулся обняться.

Потом мы выпили по чарке. Глеб почти всё время молчал. Он сидел, уставившись в свою тарелку, и отвечал односложно: «да», «нет», «бывает». Его мысли витали где-то далеко, и я догадывался, где именно. Или, точнее, с кем.

Мария Борисовна. Беременность. И честно, я очень надеялся, что ошибаюсь насчёт них. Но…

Решив отвлечься от опасных дум, я повернулся к Ратибору.

— Как Любава? Скучает по Курмышу?

— Скучает, — кивнул Ратибор, наливая себе вина. — Просила поклон тебе передать. Говорит, сама бы с удовольствием тебя увидела. Ты же знаешь, ты всегда желанный гость в моем доме.

— Спасибо, — я приложил руку к груди. — И ей передай… как будет время, первым делом навещу.

Перебиваемый пьяными выкриками и звоном посуды, разговор тек вяло. И наконец, когда очередной тост отгремел, и все потянулись чокаться, Ратибор наклонился ко мне, понизив голос.

— Дмитрий… — начал он, глядя на вино в своем кубке. — Позволь у тебя кое-что попросить.

— «Вот оно», — усмехнувшись подумал я. А вслух сказал.

— Все, что в моих силах, Ратибор.

Он поднял глаза.

— Разреши Глебу, — сказал он, кивнув на сына, который вроде бы не слушал, но напрягся всем телом, — завтра на стрельбах… И потом, когда Великий князь будет присутствовать… разреши ему фитили поджигать.

Я моргнул. Просьба была настолько простой, что я даже растерялся. Поднести пальник к затравке? Делов-то…

— Эм… — вырвалось у меня.

Как я уже сказал, эта просьба, по сути, мне ничего не стоила.

Я посмотрел на Ратибора внимательнее. И где-то глубоко внутри у меня появилось понимание… Ратибор… опальный боярин, возвращенный из ссылки, но всё еще чужой.

— Я так понимаю, — спросил я, понизив голос до шепота, чтобы соседи не услышали, — бояре местные не сильно рады были твоему возвращению?

Лицо Ратибора скривилось, будто он хлебнул уксуса вместо вина.

— Да, — выдохнул он. — Не рады. А самое паршивое… — он оглянулся на воеводу Шуйского, который сейчас громогласно хохотал над шуткой скомороха. — Пока Василий Фёдорович лечился после ранения, пока он был слаб… я отчетливо понял одну вещь, Дмитрий. Андрею, брату его, мы не надобны. Совсем. — Он сделал паузу. — Андрей Фёдорович человек умный. Но как выяснилось, для него мы обуза. Наше положение в те дни, пока Василий лежал пластом, мягко говоря, было шатким. Нас терпели, но не более.

Он сделал паузу и посмотрел мне в глаза.

— Поможешь? А? Дай парню шанс засветиться перед Иваном Васильевичем.

Я посмотрел на Глеба и не раздумывая ответил.

— Конечно помогу, Ратибор. О чем разговор. Завтра на стрельбах поставлю его к главному орудию. И перед князем тоже.

Лицо Ратибора разгладилось.

— Спасибо, Дмитрий. В долгу не останусь.

— За нас, — поднял я руку с бокалом, и мы выпили.

Пир продолжался, но для меня он уже закончился. Я сидел еще какое-то время, наблюдая за пьяным весельем. Фактически… как власть имущие теряют человеческий облик, превращаясь в свиней. И я почувствовал, что пора.

— Доброй ночи, Ратибор. Глеб, — я хлопнул парня по плечу, — до завтра.

— Спасибо тебе ещё раз, — сказал Ратибор.

— Пожалуйста, — ответил я. После чего выбрался из шатра, стараясь не привлекать внимания. Василий Фёдорович был увлечен спором с каким-то воеводой, так что моего ухода не заметил.

Обратный путь занял больше времени. Хмель шумел в голове, но ночная прохлада бодрила. И приходилось идти по темноте, ориентируясь на далекие огни сторожевого охранения своего лагеря.

Вокруг было тихо, лишь изредка ржали кони да перекликались часовые. Я шел и думал о том, как странно сплетаются судьбы. Еще недавно я был никем, а теперь влиятельный боярин просит меня об услуге для своего сына. Пушки… Железо меняет мир, меняет людей, меняет расклады.

В этот момент пронеслась нескромная мысль.

— «Нет, не пушки… а я меняю расклады…»

Когда я подошел к границам своей стоянки, из темноты вынырнула тень.

— О, Дмитрий Григорьевич! — опустил арбалет дружинник. — Вернулся? А мы уж волноваться начали. Думали, не умыкнули ли тебя бояре.

— Не умыкнули, — усмехнулся я, похлопав его по плечу. Что могу сказать, алкоголь давал своё, и под его действием я стал добрее. — Все спокойно?

— Всё тихо, — ответил воин.

— Добро.

Я прошел мимо палаток, где спали свободные от вахты дружинники, и нырнул в свой шатер. Упал на постель прямо в одежде, стянув только сапоги.

Голова коснулась подушки, и мир тут же поплыл.

— «Завтра… Завтра будет громкий день», — подумал я, и закрыв глаза мгновенно провалился в сон.

Утро выдалось на удивление добрым.

Открыв глаза, я первым делом прислушался к собственному организму. Голова была ясной, во рту не было того мерзкого привкуса, который обычно сопровождает пробуждение после бурной попойки, а тело было отдохнувшим.

— «Вот что значит спать на свежем воздухе», — с удовлетворением подумал я, откидывая тёплое одеяло.

Быстро умывшись ледяной водой из бочонка, я привел себя в порядок.

— Богдан! Семён! — крикнул я, выходя из шатра.

Десятники тут же материализовались рядом.

— Готовьте орудия, — скомандовал я. — Хватит им на возах пылиться. Пора показать товар лицом.

И закипела работа.

Несмотря на внешнюю простоту команды, дело это было небыстрое и трудоёмкое. Спустить тяжеленный чугунный ствол с высокого воза, не имея под рукой ни крана, ни лебёдки, задача для крепких спин и светлых голов.