— И не жалею, — отрезал я. После чего я рассказал. Всё как есть, без прикрас. Про пьянку, про выходку Алексея, про Олену и выбитую дверь.

Ярослав слушал молча, не перебивая.

— Вот же скотина! — выдохнул он. — Я знал, что он дурной по пьяни, но чтоб настолько… Я ведь почему с ним особо не вожусь? Именно поэтому! С ним глаз да глаз нужен. Трезвый — человек человеком, а как хмельное в башку ударит — зверь просыпается. Не отдых приятный, как с тобой, а будто по лезвию клинка ходишь… — Он помолчал, глядя в окно. — Слушай, но он ведь не один же приехал? С ним проверенные люди Василия Федоровича, отца его, разве не с ним были? Почему не уследили?

— Жрали, — зло бросил я. — В казарме сидели, пиво лакали.

— Нет, Дима, — покачал головой Ярослав. — Тут что-то не так. Это их не оправдывает. Уверен, Василий Фёдорович, отправляя сына, настрого приказал глаз с него не спускать. Он знает натуру Алексея лучше нас с тобой. Воины эти головой отвечают. Тут какая-то беда случилась, раз они пост бросили. Либо расслабились донельзя, решив, что у тебя в гостях, как у Христа за пазухой, либо…

— Либо просто такие же уроды, как и их подопечный, — закончил я.

В этот момент в горницу вернулась Алёна.

— Рассказал? — подходя к брату спросила она.

Ярослав встал и обнял её.

— Рассказал, сестрёнка. Страшно подумать, что могло быть, если бы Дима не успел.

Алёна потерлась щекой о его плечо, а потом посмотрела на меня. И она, прищурившись, произнесла.

— Ты ему расскажи, Дима, что дальше было, — сказала она. — Про ворота расскажи.

Ярослав вопросительно поднял бровь.

— Какие ворота?

Я вздохнул.

— Я его повесить хотел…

В горнице повисла тишина. Ярослав медленно отстранил сестру, сел обратно на лавку и уставился на меня, словно видел впервые.

— Повесить? — переспросил он шепотом. — Княжича? Рюриковича?

— Да, — кивнул я. — Верёвку на ворота закинул. Петлю сделал. Уже на телегу его поставил.

Ярослав провел ладонью по лицу.

— Ты… ты с ума сошёл? Ты понимаешь, что ты чуть было не совершил? Это же война! Тебя бы стёрли, Курмыш бы сожгли! Василий Фёдорович, может, и строгий отец, но за сына он бы тебя на ремни порезал, живого! — с каждым словом его голос становился громче. — Дима! Я СМЕЮ ТЕБЕ НАПОМНИТЬ, ЧТО ТЫ ЖЕНАТ НА МОЕЙ СЕСТРЕ! И ЕСЛИ БЫ ШУЙСКИЙ ПОШЁЛ ВОЙНОЙ, У НАС НЕ БЫЛО БЫ ВЫБОРА! АЛЁНУ, НИ Я, НИ ОТЕЦ В ОБИДУ НЕ ДАЛИ БЫ! — он сделала паузу. — Да уж… ну ты и сорви голова.

— Да понимаю я всё! — рявкнул я, вскакивая и начиная ходить по комнате. — Сейчас понимаю! А тогда… переклинило меня, Ярослав. Ничего не видел, кроме этой рожи пьяной. Жажда убивать такая была, что зубы сводило. Если бы не сестра твоя… — Я кивнул на Алёну. — Она меня остановила. Буквально за руки схватила. Если бы не она, висел бы сейчас Алексей на воротах.

Ярослав перевел взгляд на сестру, потом на меня.

— Честно, не ожидал, — только и сказал он. На некоторое время в горнице повисла тишина, потом Ярослав продолжил. — Ну, слава Богу, что обошлось. Повезло тебе, Дима. И нам всем повезло.

Он потянулся к кувшину, налил себе еще квасу, залпом выпил.

— Ладно, — сказал он, ставя кубок. — Живой он, уехал, и леший с ним. Забудь. Теперь главное, как Василий Фёдорович отреагирует. Но если письмо ты правильное написал, то, думаю, пронесет. Всё-таки жизнь ты ему спас, а Алексей получается черной благодарностью отплатил.

Постепенно перешли на другие темы. Жизнь-то продолжалась…

— Как там дома? — спросил я, чтобы сменить пластинку.

— Как я уже сказал, всё в порядке. Матушка всё переживает, что внуков пока не нянчит, — с укором он посмотрел на Алёну, от чего сестра покраснела. Тем временем Ярослав продолжал. — Батюшка просит кланяться, спрашивал, когда вы в гости соберетесь.

— Соберемся, как только распутица сойдет да смотр пройдет, — пообещал я.

— Кстати, про смотр, — оживился Ярослав. — Я пока ехал, видел, сколько леса у реки навалено. Горы целые! Это, я так понимаю, ты готовишься к стройке мастерских?

— Ага, литейную мастерскую расширять буду втрое.

— Пушки? — задал он риторический вопрос.

— И пушки, да не только, — и тут же попытался соскочить с этой темы: — Но главное, это пороховая. Майко, дьяк наш, настоял, чтобы внутри периметра было, но отдельно. Вот и решили вынести часть стены, сделать отдельный двор, обвалованный землей. Чтобы, если рванёт, не дай Бог, город не задело.

Вечером я ради приличия посидел с Ярославом в баньке, и первым пошёл домой. Но когда поднялся на крыльцо, столкнулся с Нувой. Девушка поклонилась мне и тут же быстрым шагом пошла в сторону бани.

— А куда она? — спросил я у жены. Алёна отвела взгляд, и тень подозрения промелькнула у меня в голове. — Стоп, только не говори мне, что…

— Да, она пошла придаться сладости с моим братом. Она спросила… и я разрешила.

— О, как… — удивился я.

Алёна посмотрела на меня.

— И ты не будешь ругаться?

— Ммм, — подумал я. — Нет, не буду. Нува молодая женщина, и организм требует своего.

— Дааа? — не могла поверить своим ушам Алёна. — Честно, я думала, что…

— Что я сам занимаюсь с тобой любовью, а слугам буду запрещать? — усмехнулся я. И судя по лицу Алёны, она так и думала. — Ладно, — сказа я, — пошли в спальню, чувствую, в баню ты ещё не скоро пойдёшь.

Ярослав погостил у нас неделю. Мы съездили один раз на охоту, парились в бане, проводили учебные поединки. И Ярослав смог меня удивить тем, что из десяти схваток, одну он у меня выиграл.

Использовал незнакомый приём, который показал ему его учитель. И увидев его, я хорошенько запомнил начало этой связки, и больше Ярослав не смог меня достать. И раза два Нува пробиралась к Ярославу на ночь. Но об этом никто ни разу не говорил, и все делали вид, что ничего не происходило.

За день до его отъезда, когда дороги начали раскисать, и нужно было Ярославу успеть проскочить, я решил показать Ярославу свои пушки.

— Собирайся, — сказал я утром. — Хочу тебе показать то, ради чего я в Москву еду.

Вскоре мы выехали за овраг, на то самое место, где обычно проводили испытания. Там уже стояли в ряд пять моих красавиц «Рысей».

Вокруг суетились дружинники под командой Семена.

— Внушает, — оценил Ярослав, спешиваясь. — Вид у них… злой.

— Не только вид, — усмехнулся я. — Заряжай!

Парни работали слаженно. Забили пыжи, засыпали порох, вкатили ядра.

— Огонь! — махнул я рукой.

Земля дрогнула и пять ударов грома слились в один. Облака сизого дыма заволокли поле, а вдалеке, там, где стояли заранее подготовленные мишени, взметнулись фонтаны щепок и грязи.

Когда дым рассеялся, Ярослав присвистнул. Ведь от мишеней мало что осталось.

А вечером, когда мы сидели у меня в кабинете, составляя последние бумаги для отправки в Москву, Ярослав попросил перо.

— Дай-ка, — сказал он Юрию Михайловичу.

Дьяк почтительно подал.

Ярослав придвинул к себе грамоту, адресованную Василию Фёдоровичу Шуйскому.

— Что пишешь? — поинтересовался я, заглядывая через плечо.

Ярослав макнул перо в чернильницу и размашистым почерком вывел внизу листа.

«Своими глазами видел стрельбу из пяти орудий сих. Орудия рабочие, бой зело лютый и точный. Подтверждаю. Княжич Ярослав Андреевич Бледный».

Он посыпал чернила песком, подул и довольно улыбнулся.

— Вот так. Чтобы у батюшки моего и дядьки твоего сомнений не осталось. А то мало ли что там этот… — он не стал называть имя Алексея, но мы поняли, — наплести может. Моё-то слово тоже вес имеет.

Прошёл месяц. Время пролетело незаметно. Снег сошёл, хотя дороги всё ещё напоминали жидкую кашу, непроходимую для тяжёлых обозов.

Все мои мысли занимала подготовка к смотру, но и про хозяйство я не забывал. Межевание земель для новых дружинников прошло на удивление гладко. Я думал будет грызня, споры за каждый аршин, но этого не было и, как мне казалось, все новенькие остались довольны.