Я подбежал первым. Осмотрел казённик. Трещин нет. Уши-цапфы на месте, не оторвало.

— Двойной заряд! — скомандовал я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Сыпь, Лёва, не жалей!

Снова ожидание за валом. И когда грохот ударил по ушам, мне показалось, что земля под ногами дрогнула.

Выглянули. И я порадовался увидев, что пушку не разорвало. Это уже доказывало, что мои орудия могли выдержать двойной заряд.

— Ну что, сын? — Григорий посмотрел на меня с немым вопросом. — Хватит? Или ещё больше пороха хочешь потратить?

Я посмотрел на дымящееся дуло.

— Третий, — твёрдо сказал я. — Мы должны знать предел, отец. Если она выдержит это, значит, выдержит всё.

— Поджигай! — После чего мы отошли ещё дальше. И даже за валом я инстинктивно прикрыл голову руками.

Взрыв был такой силы, что с ближайших ёлок осыпался снег. Мы вышли из-за укрытия и увидели, что пушка лежала на боку, отдача опрокинула лафет, одно колесо отлетело. Но меня волновал сам ствол…

Я подбежал к нему, упал на колени в снег. Ствол был по-прежнему горячим. Даже сквозь толстую рукавицу чувствовалось, как чугун отдаёт накопленный жар. Я склонился над пушкой, стараясь не вдыхать гарь. Визуальный осмотр, это первое и самое важное. Я буквально ползал вокруг неё, выискивая предательские паутинки трещин. Осмотрел казённую часть, ту самую «бутылку», на которую пришёлся основной удар. И там было чисто. Осмотрел цапфы — на месте, не погнуты, не оторваны, хотя лафет придётся менять. Из чего я сделал вывод, что его нужно будет ещё сильнее усилить металлом.

Потом заглянул, насколько это было возможно при таком освещении, в канал ствола. И там, насколько я мог судить, канал ствола остался ровным.

— Ну, теперь главное, — пробормотал я себе под нос.

Я потянулся к поясу и снял с петли увесистый кузнечный молоток, который прихватил с собой специально для этого момента.

Размахнувшись, я с силой ударил по боку ствола, ближе к дульному срезу.

— Дзииинь…

Звук поплыл над поляной. И он мне понравился. Чистый, долгий… что говорило о том, что в этой части пушка не повреждена.

Я переместился к середине ствола.

— Дзииинь! — Тот же результат. Металл пел.

Наконец, я ударил по самой толстой части, по казённику. Здесь звук был ниже, глуше из-за массы металла, но всё таким же чистым, без дребезжания.

— Боммм…

Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются от облегчения.

— Дмитрий? — раздался за спиной голос отца.

Я обернулся. Григорий стоял у края воронки, скрестив руки на груди, и с любопытством наблюдал за моими манипуляциями.

— Чего это ты её охаживаешь? — спросил он. — Вроде ж не провинилась, выдержала. Или проверяешь, не рассыплется ли от удара?

Я усмехнулся, убирая молоток обратно на пояс.

— Нет, отец. Я слушал её голос.

Григорий удивлённо приподнял бровь, шрам на его лице дёрнулся.

— Голос? У железки-то?

— Именно, — кивнул я, похлопав пушку по закопчённому боку. — Если бы внутри, в толще металла, пошла трещина, звук был бы другим. Глухим, дребезжащим. Будто надтреснутый горшок щёлкнул. А она поёт чисто. Значит, жить будет.

Отец уважительно хмыкнул, покачал головой.

— Мудрёно… Ну, раз поёт, значит, дело сделано?

— Да, — с улыбкой ответил я.

Мы ещё немного постояли. Затем я дал команду собираться. Пушку пока решили оставить здесь, под охраной пары отроков, тащить её обратно без лафета, на одних салазках, было делом долгим, а мороз пробирал уже до костей. Поэтому решили завтра пришлём подводу с лебёдкой.

Мы двинулись в обратный путь.

Вскоре ко мне, поравнявшись стремя в стремя, подъехал Артём. Кузнец выглядел уставшим и, казалось, чем-то обеспокоенным.

— Дмитрий Григорьевич, — начал он, чуть замявшись. И меня аж передёрнуло от такого обращения.

— Артём, — перебил я его, чуть натянув поводья. — Давай так. На людях, при чужих, зови как положено, по чину. А сейчас, когда мы одни, или в мастерской — зови просто Дмитрием. Хватит уже. Чай не первый год знакомы и добро я твоё хорошо помню, когда я мал был.

Кузнец помолчал, обдумывая, потом кивнул.

— Добро, Дмитрий. Пусть будет так.

Мы проехали ещё несколько метров в молчании. Я понимал, что Артём подъехал не просто так, но не торопил его. Ждал, когда он сам начнёт разговор.

— Спросить хотел, — наконец решился он, глядя прямо перед собой, на гриву своей лошадки. — Олена-то… Она как? Здорова уже?

Я скривился. Вопрос был ожидаемым, и врать Артёму в глаза не хотелось, но и правду выкладывать было неловко.

Олену ведь можно было домой отправлять ещё на прошлой неделе. Рана затянулась отлично, кашель прошел без следа. Но сначала сама Олена просила «ещё денёк» посидеть, потом Алёна подключилась, уговаривая меня не гнать девушку… В итоге в моем тереме образовалось какое-то странное женское царство, куда я старался лишний раз не соваться.

— Здорова она, Артём, — глядя на кузнеца честно ответил я. — Полностью поправилась.

Артём нахмурился, повернув ко мне тяжёлое, иссечённое морщинами лицо.

— Так чего ж домой не идёт? Мать все глаза проглядела, да и я… переживаю. Чего ей в барском доме сидеть, коли хворь отступила?

— А тут всё просто, — вздохнул я. — Сдружились они с моей женой. Ты не поверишь, но они теперь водой не разлей. С утра до вечера вместе: то шьют, то секретничают. Да и, чего греха таить, жизнь у нас полегче. По хозяйству её не напрягают, Нува за всем следит, тепло да сытно. Вот она и… радуется жизни. Погостить решила.

Артём резко натянул поводья, останавливая лошадь. Я тоже притормозил. Кузнец зло сплюнул в снег.

— Тьфу ты, пропасть… — прорычал он. — А я-то, дурак старый, думал, болеет девка. Места себе не находил. А оно вон как… Или чего ещё хуже… — Он поднял на меня колючий взгляд. — Уж не постель ли она тебе греть начала, Дмитрий?

Меня словно кипятком окатило. Я даже поводья выпустил от неожиданности, но тут же перехватил их, чувствуя, как внутри закипает возмущение.

— Эээ, нет, Артём! — я выставил перед собой руки ладонями вперёд, защищаясь от таких мыслей. — Окстись! Я к Олене и пальцем не притрагивался, кроме как лечил! Перед тобой и перед Богом моя совесть чиста. С женой я сплю, а Олена… она гостья и не более того.

Артём сверлил меня взглядом ещё несколько секунд, выискивая хоть тень лжи. И видимо, не нашёл, потому что плечи его немного расслабились.

— Ясно, — буркнул он. Но тут же снова набычился. — Тогда сегодня же приду за ней. Заберу. Нечего девке голову морочить господской жизнью, чай не боярыня, в доме работы полно.

— Погоди, Артём, — я тронул коня, заставляя его идти рядом с кузнецом. — Не горячись. Давай так: потерпи до завтра.

— Зачем? — удивился он.

— Чтобы не рубить с плеча, — пояснил я. — Я сам с ней сегодня поговорю. Скажу, мол, пора и честь знать, родители ждут, да и погостила достаточно. Подготовлю, так сказать.

Артём ненадолго задумался

— А не обидится она на твои слова? — спросил он вдруг. — Она ж тебя любит, дура… С детства сохнет.

Я пожал плечами, вспоминая последние недели.

— Может, и любит, а может, уже и нет, — задумчиво ответил я.

— Это как так? — не понял кузнец.

— Да так. Глаз у неё больше не горит, как раньше. Не вздыхает, не краснеет, когда я захожу. Привыкла она ко мне за это время. Увидела, что я обычный человек: ем, сплю, ворчу, бываю злым или грязным после литейки. Спала с глаз пелена-то. Мы теперь общаемся просто, по-людски. Так что, думаю, поостыла она.

Артём внимательно посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на дорогу, ведущую к Курмышу.

— Дай-то Бог, если так, — тяжело вздохнул он. — Ладно, Дмитрий. Твоя правда. Поговори сам, но чтоб завтра она дома была.

— Договорились, — кивнул я и пришпорил коня.

Ужин в тот вечер вышел на редкость тягостным. И виной тому был я сам, вернее, тот разговор, который я затеял, едва мы уселись за стол.