— Здравствуй, Инес, — я остановился, преграждая ей путь.

Она вскинула голову.

— Здравствуй, господин Дмитрий.

— Раз уж встретились, — я решил не тянуть кота за хвост. — Скажи, Инес, чем я могу тебе помочь? Ты живёшь у Варлаама, но это не может продолжаться вечно. В монастырь, я так понял, ты не собираешься. — Это я узнал от Варлаама. Инес так и не подошла к нему с такой просьбой, что значило, что она передумала или вообще сказала это чтобы разжалобить женщин.

Она посмотрела на меня.

— Возьми меня, как и Нуву, в служанки, — выдала она тут же, словно ждала этого вопроса.

Меня даже передёрнуло.

— Об этом не может быть и речи, — ответил я резко, не раздумывая ни секунды.

Инес замерла. Видимо, не ожидала такого отпора.

— Почему? Я умею шить, могу присматривать за домом…

— Потому что мой дом — не постоялый двор для всех девиц, которых потрепала жизнь, — отрезал я, стараясь говорить жёстко, чтобы до неё дошло раз и навсегда. — Нува, другое дело. Она… проще. А ты принесёшь смуту.

Она поджала губы, но промолчала.

— Я могу помочь тебе поискать кого-то в мужья, — предложил я. — Среди моих дружинников есть достойные воины и хозяйство у них крепкое. Или среди ремесленников. Но, давай честно, Инес… учитывая, кем ты была у мурзы Барая, рассчитывать на «хорошие» варианты, вроде боярских сыновей или богатых купцов, не стоит. Здесь, на Руси, к этому относятся строго.

Она горько усмехнулась.

— Я знаю это. Я не глупая.

— Тогда решай. В монастырь ты, как я понял, уже передумала?

— Передумала, — кивнула она. — Тогда возьми меня к себе в ученицы.

Я аж поперхнулся воздухом.

— Чего?

— В ученицы, — упрямо повторила она. — Я обучена грамоте, правда, на кастильском. И латынь я тоже знаю и вашему языку смогу научиться. Также я умею считать. Я не боюсь крови, видела её достаточно. И уж точно не глупее твоих учеников. Фёдор хороший парень, но тугодум. Матвей рукастый, но простой. А про Антона, который бледнеет от вида простого нарыва, я вообще молчу.

Я смотрел на неё, пытаясь понять блефует она или нет.

— То есть вариант с браком ты не рассматриваешь? — уточнил я.

— Нет… — она отвела взгляд. — Вернее, если только на тебе. Но ты уже занят…

Я закатил глаза, театрально взмолившись в серое небо:

— О, Боже… И за что мне всё это?

Инес, видя мою реакцию, хмыкнула.

— Не бойся, Дмитрий. Я знаю своё место. Я просто хочу быть полезной. И не хочу зависеть от мужика, который будет попрекать меня куском хлеба и прошлым в гареме.

— Я подумаю, — буркнул я и пошёл прочь, не дав никакого ответа. Мне нужно было переварить эту… наглость.

Прошло всего пару дней. Я сидел в своей мастерской, пытаясь отмыть руки от угольной пыли, когда в дверь постучали.

— Войдите!

И на пороге возник Варлаам.

— Мир дому сему, сын мой, — прогудел он.

— С миром принимаю, отче, — я вытер руки тряпкой. — Какими судьбами? Опять свечи закончились или вина прислать для причастия?

— Да нет, Дмитрий Григорьевич, я по делу. По поводу одной заблудшей овечки.

Я напрягся.

— Если ты про Инес, то я уже сказал ей…

— Сказал, сказал, — перебил он, усаживаясь на лавку без приглашения. — Но ты послушай старика. Девка умная и мается она без дела.

— Варлаам, это шутка такая? — я упёр руки в бока. — С коих пор церковь нормально относится к тому, чтобы женщина лезла в лекарское дело? Ты же первый должен кричать, что «бабе дорога от печи до порога»!

Игумен почесал бороду, хитро прищурившись.

— Я тебе говорю не в нутре копаться, как ты любишь, кишки перебирать, — проворчал он. — А если обучить её на повитуху? Роды принимать. Жизнь дарить. Дело богоугодное, женское. Бабы наши, деревенские, мрут в родах часто. А эта… У неё руки чистые, ты ведь можешь её научить.

Я замер. А ведь старый лис дело говорит.

— Хм… — я потёр подбородок. — А ведь это мысль. Повитуха…

В итоге на следующий день, когда мои оболтусы собрались на занятия, рядом с Антоном, который испуганно косился на гордую испанку, сидела Инес — с грифельной доской на коленях и решимостью во взгляде.

— Тема сегодняшнего урока, — объявил я, стараясь не смотреть на её довольное лицо, — строение таза и предлежание плода. Инес, слушай внимательно. Спрос с тебя будет двойной!

А ещё через неделю мы отлили первое курмышское орудие.

Это была эпопея, достойная отдельной летописи. Фраза «первый блин комом» даже близко не описывала, то количество брака, шлака и мата, которое мы произвели, прежде чем из формы вышла хоть сколько-нибудь приличная заготовка.

Мы с Артёмом и Доброславом чуть ли не жили в литейке. Основная проблема была в охлаждении. Я бился над идеей отливки сразу с каналом ствола, чтобы потом не высверливать его неделями (станков-то у меня нормальных нет, только примитивные приспособы).

— Дмитрий Григорьевич, опять повело! — орал Доброслав, разбивая очередную форму.

— Знаю, что повело! Стержень охлаждать надо было лучше! Воду! Больше напора воды во внутреннюю трубку!

Как я уже недавно рассказывал, внутренний стержень, формирующий калибр, был полым. Через него во время заливки и остывания мы прогоняли воду. Это позволяло металлу кристаллизоваться изнутри наружу, делая структуру плотной и прочной именно там, где будет взрываться порох. А чтобы металл не остывал слишком быстро снаружи и не трескался, форму подогревали, обкладывая углями.

В итоге у нас получилось нечто среднее между тюфяком и бомбардой. Короткий толстый ствол, калибр — с хороший кулак. Стенки я, наученный горьким опытом трещин, приказал сделать толстыми, с запасом.

Когда мы вытащили эту чугунную уродливую чушку, очистили от формовочной земли и окалины, она показалась мне самой прекрасной вещью на свете.

— Ну что, — я похлопал по ещё тёплому боку орудия, — пора проверить на что ты способна.

Не став откладывать в долгий ящик, мы погрузили пушку на телегу и вывезли подальше от стен. В поле, к оврагу, подальше от глаз и ушей…

Народу собралось немного, только мои ближники: Лёва, Ратмир, Григорий и пара десятников. Артём и Доброслав суетились вокруг своего детища, устанавливая лафет, грубую колоду, скованную железом.

— Заряжай! — скомандовал я.

Порох у нас был трофейный, тот, что мы забрали из крепости мурзы Барая. Благодаря тому, что мы уже пару раз пристреливали тюфяки, я примерно знал сколько надо класть пороха. После этого закатили чугунное ядро и пыж из пакли.

Правда, рисковать я не стал. Для того, чтобы зажечь порох, я использовал свечу, оставив совсем немного воска и горящий фитиль. И хоть приходилось ждать, когда порох сдетонирует, но оно того стоило.

— БАБАХ! — земля дрогнула и облако густого сизого дыма заволокло овраг. Я посмотрел куда улетело ядро, на глаз оно подняло столб снега примерно в пятистах метрах от нас.

Когда дым рассеялся, мы увидели, что пушка стоит на месте, только немного откатилась назад.

Я подбежал к орудию. Горячее, но трещин нет.

— Увеличить заряд! — скомандовал я, чувствуя азарт. — Двойную порцию!

Никто спорить не стал. И вскоре раздался взрыв.

— БАБАХ! — от двойного заряда грохот был такой, что заложило уши. Ядро улетело ещё дальше, ломая кусты.

А сама пушка подпрыгнула, зарывшись «носом» в землю. Но выдержала!

— Отлично… А теперь тройную! — сказал я. Если выдержит, значит можно будет посылать письмо Шуйскому.

Мы засыпали порох… ядро, пыж. И снова ожидание, когда прогорит свеча.

Минута, вторая, треть…

— БАБАБААХ! — грохот был чудовищным. Грязь, щепки, куски металла взметнулись в воздух. И слава богу мы находились далеко в этот момент. Ведь иначе… даже не хочу об этом думать.