— Спасибо, Варвара. Добьем крокодила и перекусим.

Шлейф аромата корицы, мгновенная война запахов с серной печенью — и дверь закрылась.

Крокодил. Мой персональный кошмар на сегодня.

Гибкий стальной хлыст требовал золотого облачения. Гальваника? Сотрется за год. Литье? Убьет подвижность. Оставалась техника: накладка.

Золото раскаталось в фольгу чуть толще бумаги, распавшись под ножницами на сотни чешуек. Каждую предстояло напаять на стальное звено, не пустив припой в шарнир. Ювелирное дело здесь заканчивалось.

— Флюс, Прохор. И самую тонкую кисть.

Кончик волоска донес буру до металла. Пинцет уложил чешуйку. Игла голубого пламени лизнула стык.

Вспышка припоя. Готово. Следующая.

На третьем десятке пальцы свело судорогой. Капризное золото поплыло, чешуйка легла криво, и хвост, секунду назад живой, окаменел. Припой затек в сустав.

— Убили? — шепот Прохора потонул в тишине.

— Ша оживим.

Тончайшая пилка от лобзика, лишившись боковых зубьев, превратилась в микроскопический стилет. Инструмент вгрызался в стык, прорезая путь заново. Золото вязло, сопротивлялось, забивая насечку. Приходилось действовать на грани фола, рискуя задеть сталь.

Минута. Пять. Десять.

Щелк.

Сустав освободился. Палец ощутил шершавую фактуру. Золотая шкура на стальном скелете.

Последняя пластина легла на место, когда на улице, должно быть, уже серело. Руки почернели от пасты, в глазах словно рассыпали песок.

На зеленом сукне верстака замер механический бестиарий. Багровые львы, белый сокол перед броском и теперь — золотой крокодил. Рептилия легла в ладонь тяжелым, теплым от полировки бруском. Нажатие на пружину — и тело изогнулось, «обтекая» фантомное препятствие. Ни звука, ни скрипа, только мягкий шелест благородного металла.

— Всё, — адреналиновый угар схлынул. — Скелет одет, мышцы работают.

Впереди маячил финал. Сердце механизма. Хрустальный шар с бурей внутри. Но там требовались гидродинамика и расчет плотности.

Сапфировый взгляд сокола, поднесенного к глазам, оставался холоден.

— Ну что, пернатый, — шепнул я. — Завтра научим тебя охотиться в шторм.

Сейф проглотил детали. Прохор спал сидя, уронив голову рядом с остывающим паяльником. Будить я не стал — просто подхватил на руки отнес в дом.

Дом дышал скрипом половиц невидимых слуг. Тело требовало сна, но мозг уже решал следующую задачу, растворяясь в утреннем тумане сознания.

На верстаке, подрагивая в неровном свете масляной лампы, застыл «скелет» будущей печати. Три недели жизни, килограммы сожженных нервов и целое состояние, растворенное в материалах. Золотые львы, палладиевый сокол, стальной хребет крокодила — все заняло свои места, сопряженное, смазанное, готовое к триумфу.

— Ну, с Богом, — прошептал Прохор, вытирая влажные ладони о фартук.

Палец лег на временную рукоять, ожидая чуда — беззвучного танца металла, способного перехватить дыхание заказчика.

Нажатие.

Вместо благородного шелеста тишину подвала вспорол скрежет — тихий для стороннего уха, но оглушительный, как пушечный выстрел, для меня. Сокол дернулся в паралитической судороге: одно крыло раскрылось, второе жалко повисло. Крокодил, дернувшись, закусил направляющую и встал намертво. Клин.

— Сломали… — выдохнул мальчишка, бледнея под маской копоти.

— Нет. Хуже. Физика.

Грязное ругательство из двадцать первого века повисло в воздухе, к счастью, оставшись непонятым. Лупа подтвердила диагноз. На полированной оси сокола, в точке трения стали о золото, набух уродливый задир. Микросварка. Под нагрузкой мягкий металл поплыл, вцепился в твердый, убив кинематику.

Попытка обмануть природу, заставив сложнейшую систему работать на трении скольжения, оказалась наивной самонадеянностью.

— Разбирай, — скомандовал я, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Все? — ужаснулся подмастерье.

— До винтика.

Глубина сейфа хранила одну вещицу, завернутую в промасленную ветошь. Там были еще несколько сломанных предметов, которые я планировал восстановить, да все руки не доходили. Я достал морской хронометр, купленный за бешеные деньги. Разбитый механизм, сломанный баланс — но ценность была в другом.

Часы легли на стол под прицел молотка.

— Григорий Пантелеич, вы чего? — Прохор отшатнулся. — Это ж состояние!

— Это донор, Проша. Нам требуются его органы.

Удар вскрыл корпус. Механизм был безжалостно выпотрошен ради горсти камней. В начале девятнадцатого века рубиновые подшипники оставались уделом избранных мастеров и ценились выше алмазов.

— Вот наше спасение, — на зеленое сукно высыпались крошечные, похожие на капли застывшей крови, бублики. — Корунд. Тверже только алмаз. Поставим оси на камни — трение исчезнет.

Началась самая жуткая часть работы. Ювелирная нейрохирургия.

Тонкие, как фольга, золотые стенки львов и сокола требовали новых посадочных гнезд. Дрогнувшая рука уведет сверло в сторону, разорвет металл — и фигурку придется переплавлять.

Лев, зажатый в тиски через пробковые прокладки, ждал операции. Прохор, налегая на педаль ножного привода, выводил станок на максимальные обороты.

— Ровнее крути! — рявкнул я, когда скорость поплыла. — Мне нужна стабильность, а пляски оставь для ярмарки!

Алмазный бор коснулся золота. Тонкий, сверлящий мозг визг. Золотая пыль брызнула из-под резца.

— Спирт!

Прохор, балансируя на одной ноге, потянулся за пипеткой. Капля, упавшая в зону резания, зашипела, остужая металл.

Первое гнездо готово. Теперь — запрессовка.

Процесс страшнее сверления. Твердый, но хрупкий рубин не гнется — он лопается. Пуансон уложил камень в гнездо. Усилие должно идти строго по оси, с точностью до грамма.

Давление.

Хрусть.

Едва слышный звук, похожий на перелом сухой ветки, оборвал что-то внутри. Пуансон в сторону. Рубин расколот надвое. Острые осколки впились в золото, изуродовав посадочное место.

— Твою ж… — инструмент полетел в угол.

Руки тряслись от перенапряжения. Адреналин, призванный помогать, теперь играл против меня, заставляя мышцы вибрировать. Еще и тремор кажется начал возвращаться.

— Выдохните, Григорий Пантелеич, — голос Прохора звучал на удивление спокойно.

Он был прав. Нервозность — непозволительная роскошь.

Шарошка вышлифовала осколки, разбив гнездо чуть шире под камень большего диаметра. Третья попытка оказалась удачной. Рубин вошел с мягким, «вкусным» щелчком, встав в золотую оправу намертво.

— Ось, — протянутая рука ждала деталь.

Прохор вложил стальной стержень. Взгляд через лупу — и гримаса боли.

— Это что?

— Ось… Я полировал…

— Ты превратил цилиндр в яйцо, Прохор! Грани завалены. В камне такая деталь начнет болтаться, словно пестик в колоколе. — Мальчишка вспыхнул. — Переделывай. Зажми, возьми мельчайший притир и убери нажим. Сталь требует ласки абразива, не грубого насилия.

Мы провозились двое суток. Сон урывками, еда всухомятку. Запах паленого масла и спирта.

К утру третьего дня «скелет» возродился. Теперь в глубине каждого сустава хищно поблескивали рубиновые глаза.

— Давай, — голос сел.

Нажатие.

Тишина. Ни скрипа, ни шороха. Механизм сработал так, словно отменил законы физики. Детали не двигались — они текли. Сокол рухнул вниз, крокодил изогнулся, львы распахнули пасти. Мгновенно и плавно.

— Как по маслу… — прошептал Прохор, не веря глазам.

— Лучше. Масло густеет, сохнет. Камень вечен.

Спина ныла, но тело наполнилось ощущением победы. Маленькой, невидимой миру победы над материей.

— Мы взяли металл, — я кивнул на работающий «скелет». — Теперь очередь камня.

Замша скрывала заготовку. Горный хрусталь высшей пробы, чистый, как слеза ангела. Стекло мутнеет, царапается и дешевит изделие зеленоватым бликом. Мне нужен был кварц — холодный, твердый, равнодушный ко времени.

— Шар? — Прохор покосился на муфельную печь, ожидая подвоха.

— Ампула, Проша. Сферическая ампула с узким горлом.