Очередь дошла до центрального цветка, спрятанного в гуще листвы, самого крупного, украшенного рубинами.

Я достал последний портрет. София Доротея.

Кипренский превзошел сам себя. Он не видел ее юной, никто из ныне живущих не видел. Он писал с моего наброска, сделанного по рисунку из альбома старой фрейлины. Но он вдохнул в него жизнь.

С эмали на меня смотрела девочка, невеста. Испуганная, трогательная, с чуть припухшими губами и огромными глазами, в которых читался вопрос: «Что меня ждет в этой холодной стране?». Контраст был существенным. Я видел не императрицу Марию Федоровну, вдову Павла, матриарха, перед которой трепетал двор. Это юное создание не могло быть ею. Хорош, все же Орест, ох хорош.

Я вздохнул. Это юную особу ждет безумный муж, его убийство, долгие годы вдовства, войны, потери детей. Но на этом кусочке эмали, она была еще счастлива.

— Прости, девочка, — шепнул я, опуская портрет в золотое гнездо. — Я не могу изменить твое прошлое. Но я могу вернуть тебе память о нем.

Щелк.

Лепестки сомкнулись. Теперь это был просто драгоценный плод. Сейф для души.

Настало время юстировки.

Я взял масленку, «кровь» моего механизма. Я неделю синтезировал ее, смешивая костное масло с присадками, которые я выводил больше месяца. Оно не загустеет на морозе и не высохнет годами.

Капля на ось лепестка. Капля на шарнир тяги. Капля на кулачок вала.

Я взял заводной ключ. Вставил в отверстие сбоку основания. Повернул. Пружина отозвалась тугим, приятным сопротивлением.

Один оборот. Два. Три.

Тишина. Только треск дров в печи и сопение кота.

Я нажал на рычаг принудительного пуска — тестовую кнопку, скрытую под одним из каменных выступов.

Внутри яшмы что-то тихонько зашелестело. Звук был похож на вздох. Тяги натянулись.

И тут началось волшебство.

На нижней ветке, где «сидел» Александр, золотой бутон дрогнул. Его лепестки, усыпанные сапфировой крошкой, начали медленно, плавно расходиться в стороны. Не резко, как крышка табакерки, а органично, как раскрывается настоящий цветок навстречу солнцу.

Раз. Два. Три.

Портрет императора открылся. Он показался на секунду, словно выглядывая из окна, а затем так же плавно скрылся обратно. Лепестки сомкнулись без единого стука.

— Работает… — выдохнул я, не веря своим глазам.

Координация движений была идеальной. Никакого заедания. Никакого дребезжания. Кинематика, выстраданная бессонными ночами, действовала безупречно.

Я проверил биметалл. Листья.

Зажигать свечи я не стал. Это было бы кощунством сейчас. Я просто поднес к одному из листьев нагретый пинцет, не касаясь металла.

Тепловая волна коснулась лакированной поверхности.

Лист ожил. Он медленно изогнулся, поворачиваясь к источнику тепла, словно подсолнух. Зеленая эмаль заиграла бликами. Золотые прожилки вспыхнули. Стоило убрать паяльник, и лист так же лениво и с достоинством вернулся на место.

У меня получилось вдохнуть в металл жизнь. Иллюзия, доведенная до совершенства.

Я отложил инструменты.

На душе было пусто. Так бывает у писателя, поставившего последнюю точку в романе. Или у матери, отрезавшей пуповину. Творение больше не принадлежало мне. Оно окажется во дворце. А потом оно переживет меня. Переживет Александра. Переживет революцию. Возможно, оно будет стоять в витрине Эрмитажа в моем двадцать первом веке, и экскурсовод будет рассказывать байки о таинственном мастере Григории Саламандре, чье происхождение так и осталось загадкой. А может и нет. Возможно вся история, которую я знаю, изменится из-за моего вмешательства.

Я погасил лампу.

Темнота окутала лабораторию. Рубиновый глаз углей в поддувале печи светился в углу, выхватывая силуэт Древа. В полумраке оно казалось пугающе настоящим. Словно древний идол, требующий жертв.

Ну что ж, свою жертву я принес. Время, здоровье, нервы. Теперь пришел черед награды.

Я подошел к Доходяге и бесцеремонно сгреб его в охапку. Кот буркнул что-то нецензурное на своем кошачьем, но когтей не выпустил.

— Пойдем спать, шерстяной, — прошептал я. — Мы сделали это. Мы чертовски хороши.

Я вышел из лаборатории, толкнув бедром тяжелую дверь. В коридоре было холодно. Дом спал, не подозревая, что за моей спиной только что родилось чудо.

Праздничный зал напоминал жерло действующего вулкана. Тысячи свечей, дробясь в бесконечных зеркалах и хрустальных гранях, источали жар. Воздух вяз в легких, пропитанный ароматами плавящегося воска и французских духов. Новогодний бал 1810 года вышел на пиковые обороты. Империя праздновала, кружилась в вальсе и плела интриги, старательно игнорируя тот факт, что где-то на западе, за снежными пустошами, корсиканский гений чертит на картах векторы новых атак.

Укрывшись в тени массивной колонны, мы с графом Толстым обеспечили себе отличный обзор на этот сверкающий муравейник. За эти годы фрак стал моей второй кожей, а лицо само собой принимало выражение вежливой, ничего не значащей благожелательности, служившей лучшей броней в светском серпентарии.

Справа, на столике красного дерева, возвышалось «Древо», скрытое под тяжелым темно-синим бархатом с золотыми кистями. Мой пропуск в высшую лигу. Рядом, вытянувшись в струнку, стоял Прошка в новом, сшитом на заказ кафтане, с тщательно приглаженными вихрами. Мальчишка выглядел до комичного серьезным — маленький рыцарь, охраняющий Святой Грааль.

— Взгляни-ка, — Толстой едва заметно качнул бокалом с шампанским.

Сквозь расступившуюся толпу, чеканя шаг, пробивалась процессия. Возглавлял ее, мрачный генерал Ламздорф, а следом вышагивали двое мальчиков в парадных мундирах. Великие князья Николай и Михаил.

Соблюдая этикет, они механически кивали направо и налево, хотя на лицах поселилась тоска смертников, ведомых на эшафот. Этот бал оставался для них очередной, изматывающей повинностью, продолжением казарменной муштры в более душных декорациях.

Внезапно процессия замедлила ход: какая-то грузная статс-дама, запутавшись в шлейфе, создала затор прямо перед нашей колонной. Ламздорф отвлекся, метнув раздраженный взгляд на виновницу задержки.

Их процессия находилась аккурат возле нашего «угла». Воспользовавшись моментом, Михаил чуть повернул голову. Губы его едва шевельнулись, выпуская тихий шепот:

— Жаль, уроков не будет… Скука смертная, мастер.

Николай, идущий на полшага впереди, даже не обернулся, ограничившись коротким, почти неуловимым взмахом головы. Жест заговорщика. Тайный сигнал, понятный нам троим — членам ордена «ювелиров и механиков», вынужденных терпеть диктатуру Ламздорфа.

Склонившись в глубоком поклоне, я спрятал улыбку.

— Ваше Императорское Высочество, — артикулировал я одними губами.

Прошка, согнувшись пополам, едва не боднул лбом бархатный чехол. И тут случилось непредвиденное.

Пока спина наставника маячила впереди, оба великих князя быстро, по-мальчишески, махнули Прошке рукой. Ни капли высокомерия, сковывающего зал. Обычный привет от мальчишек мальчишке, знак солидарности. Прошка вспыхнул маковым цветом, расплывшись в счастливой улыбке, но тут же, спохватившись, вернул лицу выражение суровой важности.

Затор рассосался, и процессия двинулась дальше. Ламздорф продолжил конвоировать своих подопечных вглубь зала, так ничего и не заметив. Да куда уж ему, он меня в принципе не замечает.

Мой ученик сиял, вознесясь на седьмое небо.

— Видел? — Толстой усмехнулся в усы, наблюдая за сценой. — Удивительное дело.

— Что именно, Федор Иванович? Способность детей оставаться детьми?

— Нет. — Граф покачал головой. — Их взгляды. Ты обратил внимание? Они ему завидуют.

Я скептически приподнял бровь:

— Зависть Великих князей к сыну кухарки? Полноте.

— Именно так, — голос Толстого звучал серьезно. — У него есть недоступная им роскошь, которую не купить ни за какую корону. Свобода. И наставник, вместо зубрежки мертвой латыни вкладывающий в руки живой молоток. Ты учишь их созидать и разрушать, игнорируя науку изящных придворных поклонов. Для них Прошка — счастливчик. Он живет в мастерской чародея, ежедневно наблюдая чудеса, о которых им дозволено только мечтать. Он — свой в мире, куда им вход закрыт.