— Им плевать на титулы, — жестко оборвал я его. — Они защищают свои миллионы. Золотой телец страшнее любого бога войны. Пока я жив и способен понимать их хитрые манипуляции, я для них — мишень номер один.

Толстой брезгливо швырнул ветошь в угол.

— Ну что ж, — его глаза хищно блеснули, как у волка, почуявшего кровь. — Они хотели войны? Они ее получат.

Он подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру, вглядываясь в темноту парка, где все еще мелькали огни факелов его егерей.

— Этот варнак очнется, — пообещал он тоном, от которого мороз пошел по коже. — И он заговорит. У меня и мертвые разговаривают, а этот — живее всех живых. Я из него душу выну, по жилочке вытяну, но имя узнаю. И имя посредника. И сколько заплатили.

Я сидел в глубоком кресле и пытался понять всю глубину ямы, в которую падаю. Нужно отправить еще одно письмо Ермолову. Сообщить, что мы разворошили осиное гнездо.

Пленник застонал. Душегуб пришел в себя. Толстой злорадно ухмыльнулся.

Хмурое, набрякшее влагой небо нависло над Петербургом, грозя очередным ливнем. Уличная сырость пропитала кабинет государственного секретаря и осела липкой испариной на позолоте мебели и книжных корешках. Даже догорающие в мраморном камине березовые поленья не давали тепла, источая горький дух остывающей золы.

Стоя у высокого окна и заложив руки за спину, Михаил Михайлович Сперанский напоминал силуэт, вырезанный из пергамента: аскетичная фигура, строгий черный фрак, ни одной лишней детали. Его взгляд, минуя мокрую площадь, был обращен внутрь, в невидимый механизм государственных интриг. Вчера ночью одна из ключевых шестеренок этого механизма едва не разлетелась вдребезги, угрожая заклинить всю машину реформ.

Перед ним, вытянувшись во фрунт, стояли двое.

Алексей Воронцов держал спину, как на параде, однако гуляющие желваки выдавали предельное напряжение.

Рядом нависал граф Федор Толстой. Если Воронцов звенел натянутой струной, то Толстой походил на заткнутый пробкой вулкан. Огромный, широкоплечий, он пружинил, рискуя разорвать мундир по швам собственной яростью. Привыкшее к ветрам лицо пошло багровыми пятнами, на скулах перекатывались желваки. Для него, потомственного графа, боевого офицера и бретера, прошедшего огонь и воду, стоять здесь в позе нашкодившего гимназиста, ожидая выволочки от поповича-выскочки, было изощренной пыткой. Гордыня требовала разнести кабинет в щепки, правда железная дисциплина и осознание масштаба катастрофы пригвождали к паркету. Хотя толика уважения к нему у Толстого имелась. Все этот Саламандра виноват, из-за него Толстой по-другому смотрел на многие вещи.

Сперанский медленно отвернувшись от окна, вонзил бесцветные глаза в офицеров.

— Господа, — тихий, шелестящий голос давил. — Доложено: вчера вечером государственную ценность едва не похитили из собственного дома. Вы двое — взяли на себя обязательства по его безопасности. Вам даны полномочия. Вы отвечали головой. Объяснитесь.

Воронцов прочистил горло. На сером от бессонницы лице проступило недовольство.

— Михаил Михайлович, согласно вашему распоряжению, моя зона ответственности — дом на Невском, — отрапортовал он. — Я стянул в город лучших людей. Усадьба считалась глубоким резервом, тылом.

— Тылом? — Сперанский чуть приподнял бровь, вложив в этот жест удивление. — Любопытная трактовка, Алексей Кириллович. Судя по сведениям, в вашем «тылу» вчера было жарче, чем под Аустерлицем. Граф?

Внимание секретаря переключилось на Толстого.

Федор Иванович тяжело переступил с ноги на ногу, заставив паркет жалобно скрипнуть, и шумно втянул воздух раздутыми ноздрями. Сдерживаться сил не оставалось.

— У меня было двадцать человек, Михаил Михайлович, — слова вылетали сквозь стиснутые зубы. — Двадцать душ! На версту леса, овраги и реки! Половина — необстрелянные юнцы, другая — старики!

Резко повернув голову, он метнул недовольный взгляд в сторону Воронцова.

— Алексей Кириллович выгреб всех опытных ищеек, кто способен читать следы и держать нож! Мне оставил пушечное мясо. Сторожей для огородов! Чем я должен прикрывать мастера против душегубов? Молитвами⁈ Или разорваться на двадцать частей⁈

— Моя задача — отводить угрозу в столице, а не гоняться за лесными призраками! — вспыхнул Воронцов, теряя хладнокровие. — Ослабь я наблюдение в городе, ударь они здесь — вы бы сейчас обвиняли меня в глупости!

— Пока вы стерегли пустые стены и пили кофий, моих людей резали, как баранов! — нахмурился Толстой, поглядывая на напарника. Рука его дернулась в поисках чего-то тяжелого.

— Довольно!

Голос Сперанского не повысился ни на тон, лишь температура в комнате, казалось, упала ниже нуля. Ссора захлебнулась мгновенно. Офицеры замерли.

Пройдя к столу, Сперанский опустился в кресло и сцепил тонкие пальцы в замок.

— Оправдания — удел проигравших. А вы оба проиграли. Вам дьявольски повезло, что Саламандра оказался не так прост и предъявил свои… аргументы. Федор Иванович, жду подробностей. Без эмоций.

Толстой тяжело выдохнул. Гнев, бурливший секунду назад, ушел, словно воздух из пробитого меха. Пришло время правды.

— Виноват, Михаил Михайлович.

Он поднял голову, встречая взгляд Сперанского. Спесь и вызов сменились на боль командира, потерявшего солдат.

— Активность я замечал. Последние два дня. Тени в подлеске, сломанные ветки, следы у дальнего ручья… — Голос стал тише. — Решил — местное ворье. Не стал поднимать шум, слать гонцов, просить помощи. Думал: справлюсь. Устрою охоту, поймаю за ухо, выпорю… Гордыня заела. Хотел доказать, что граф Толстой и один в поле воин. Ошибся. Не браконьеры это были.

Кадык на мощной шее дернулся.

— Четверо моих убиты.

Воронцов бросил на товарища испуганный взгляд. Он не знал об этом, был занят иными проблемами. Сперанский превратился в слух.

— На двух дальних вышках. Сняли тихо, ножами, еще до атаки. Грамотно, никто и вскрикнуть не успел. Двое ветеранов и двое мальчишек-новобранцев, деревенские… Поставил их в пары, чтобы старики молодых поучили… — Голос графа стал вовсе мрачным. — Один, Колька, рыжий… вчера письмо матери диктовал, сам-то неграмотный. Просил с оказией отправить. Так в кармане и лежит… Не успел.

Огромный, несокрушимый Толстой, покрытый татуировками и шрамами, выглядел человеком, на которого навалился небесный свод.

— Даже тревогу поднять не успели. Им перерезали глотки. Не уберег.

Он замолчал. Больше, чем признание ошибки перед начальством, это походило на исповедь.

Воцарилась тишина. Петербургская непогода методично смывала с города остатки ночного покоя. Сперанский позволил себе секундную слабость: плечи поникли, в уголках глаз проступила паутина глубоких морщин — печать запредельной усталости. Но уже через мгновение спина выпрямилась, а взгляд вновь стал сухим и колючим.

— Вашу вину, Федор Иванович, взвесим позже, — бросил он, не глядя на графа, сверля взглядом массивный письменный стол. — Мертвых не поднять, живые требуют действий. Вы взяли пленного. Что с ним?

Воронцов извлек из сюртука сложенный вчетверо лист — эдакий мятый черновик, запятнанный бурым: то ли грязью, то ли запекшейся кровью. Бумага еще хранила тяжелый дух подвала.

— Допрашивали всю ночь, — подал голос Воронцов. — Пленник оказался крепким, из породы «варнаков». Прошел сибирские рудники. На левом плече клеймо «В. О. Р.». Зовут Гришкой Рябым. Два года назад ушел в бега с Нерчинских заводов, промышлял разбоем, пока не осел здесь.

Сперанский протянул руку. Тонкие, ухоженные пальцы брезгливо перехватили грязный лист, но глаза уже впились в строчки.

— Кто нанял? — спросил он, не отрываясь от чтения.

— Имени не знает, — Воронцов отрицательно качнул головой. — Не врет. Таких нанимают через десятые руки, в темных углах Сенной или портовых кабаках. Но посредник был не из местных душегубов. Рябой божится: человек «приличный», в дорогом немецком платье. Говорил гладко, но с волжским оканьем.