Тверь, май 1809 г.

Сырость в огромной спальне Тверского путевого дворца пропитала даже тяжелый запах свечного воска, игнорируя старания жарко натопленных каминов. За окном бесновалась майская ночь. Волжский ветер, разбиваясь о стекла, превращался за плотными бархатными шторами в едва различимый рокот.

Протянув ладони к огню, Екатерина Павловна — Великая княгиня, а ныне герцогиня Ольденбургская — пыталась согреться. Тщетно. Стужа гнездилась где-то под ребрами, и никакой камин не мог растопить этот внутренний лед.

Часом ранее она выставила мужа. Этот безупречный до зубовного скрежета правильный немец, принц Георг, явился в халате, готовый к исполнению супружеского долга. Учтивый вопрос о самочувствии, неуклюжая шутка о тяготах дороги — весь этот этикет рассыпался о ее ссылку на мигрень. Старая, проверенная женская уловка сработала безотказно, превратившись в щит, о который разбиваются любые мужские притязания. Георг, даже не подумав настаивать, лишь сочувственно покивал, коснулся ее руки сухими губами и, пожелав спокойной ночи, ретировавшись в свои покои.

Скандал, крики, требования — любое проявление живой страсти или хотя бы злости заслужило бы ее уважение. Георг же выбрал покорность, вызывающую раздражение. Удалившись, он оставил после себя скуку, в которой его размеренные шаги по коридору звучали как метроном, отсчитывающий секунды ее безнадежно унылого будущего.

Ссылка. И все же — ссылка. Врал Саламандра?

Тверь застыла где-то посередине, лишенная как петербургского интригующего блеска, так и московского боярского духа. Обычная провинциальная дыра, которую брат Александр с барского плеча пожаловал ей в управление.

«Ты будешь здесь хозяйкой, Катишь», — бросил он на прощание, едва скрывая облегчение в глазах.

Император избавился от сестры. Страх перед ее умом, неуемной энергией и влиянием на двор заставил его действовать. «Русская партия» смотрела на нее с надеждой, видя альтернативу его либеральным заигрываниям, поэтому Александр отправил ее с глаз долой, замаскировав изгнание под назначение мужа генерал-губернатором.

«Хозяйка», — мысль горчила. — «Хозяйка пустоты».

Шелк, позолота, красное дерево — спальня, построенная еще при ее бабушке, Екатерине Великой, поражала роскошью, оставаясь при этом чужой. Стены давили.

Она чувствовала себя драгоценным камнем, запертым в темном ларце. Двадцать один год. В жилах бурлит смесь крови Романовых и Вюртембергов. Родись она мужчиной — правила бы Империей. Судьба же распорядилась иначе: жена губернатора, обреченная на общество уездных клуш и чтение французских романов.

К горлу подступил страх. Неужели это финал? Жизнь превратится в болото, а она угаснет здесь, забытая всеми, пока в Петербурге вершатся судьбы мира? Она вспомнила блеск балов, кулуарный шепот, жадные взгляды Коленкура, Багратиона, Долгорукова. Там она находилась в эпицентре, чувствуя пульс Империи.

Здесь же царили только ночь и черная река за окном.

Оставив камин, Екатерина опустилась на пуф перед туалетным столиком. Из зеркала в тяжелой раме на нее смотрело бледное лицо с залегающими тенями под глазами, лишенное привычного румянца. Снятое с шеи жемчужное ожерелье — материнский подарок — с резким стуком упало на мраморную столешницу.

— Я одна, — прошептала она своему отражению. — Совсем одна.

Хотелось выть от тоски, разбить проклятое стекло, но воспитание брало верх. Романовы действуют, а не льют слезы. Однако что предпринять в этой глуши, будучи спеленутой этикетом и привязанной к мужу-педанту?

Взгляд зацепился за два футляра в углу столика. Они прибыли из Петербурга в ее личном несессере, который она не доверила даже камеристкам. Подарки Саламандры.

В памяти всплыл образ мастера. Спокойный, уверенный голос, звучащий в грязном переулке. Глаза, лишенные подобострастия и страха — в них читалось понимание. Единственный, кто говорил с ней начистоту.

Тверь — это не ссылка.

Пальцы коснулись бархата. Ткань оказалась мягкой, словно хранила тепло рук создателя.

Первый футляр скрывал диадему. Второй — веер. Ее истинное приданое. Тайное оружие.

На свадьбе она обошлась без них, не желая делить эти вещи с толпой. Сокровища предназначались для этого момента. Для абсолютного одиночества.

Екатерина накрыла ладонью крышку футляра. Сердце ускорило бег. Казалось, внутри затаилось нечто живое, ожидающее ее прикосновения.

Она медлила. Страшно открывать неизвестность. Вдруг там окажутся лишь красивые безделушки? Вдруг обещанная магия выветрилась в дороге, а мастер обманул ее, и слова о «стальном стержне» — пустой звук? Вдруг ей все почудилось тогда, при вручении?

Отступать, впрочем, было некуда.

Глубокий вдох и быстрый щелчок замка.

Крышка футляра откинулась мягко, почти беззвучно, приглашая прикоснуться к тайне. На белом шелке покоилась диадема.

В дневной суете сборов украшение притворялось застывшей морской пеной — воздушное, сотканное из серебряных брызг и холодного света, оно служило идеальным символом смирения. «Волжская пена», подарок для кроткой жены.

Однако ночь диктовала иные правила.

Многочисленные огни в бронзовых канделябрах и настенных бра, умноженные дрожащим пламенем свечей у зеркала, заставили металл и камни сбросить маску. Екатерина отшатнулась, оглушенная внезапной метаморфозой.

Насыщенный багрянец вытеснил робкую дневную голубизну. Камни налились цветом старого бургундского, напоминая закат перед штормом или свежую артериальную кровь. Семь крупных капель в ажурной платиновой оправе, поймав свет свечей, запульсировали тревожным сиянием, словно внутри каждого кристалла забилось крошечное живое сердце.

Рука замерла на полпути, ожидая ожога от раскаленного металла. Наваждение? Магия?

Пальцы сомкнулись на диадеме. Металл ответил прохладой. Вместо легкомысленного кружева ладонь ощутила увесистый монолит. Медленно, словно совершая древний обряд коронации, Екатерина водрузила венец на голову. Длинные зубцы гребня хищно царапнули кожу, намертво фиксируя конструкцию в высокой прическе.

Взгляд метнулся к зеркалу.

Из глубины темного стекла, обрамленного золотом, на нее взирала царица. Уставшая, заплаканная ссыльная исчезла без следа. Багровые вспышки в волосах при малейшем движении создавали ореол, подобный зареву далекого пожара. Голову венчал вовсе не скромный свадебный убор — зеркало отразило настоящий боевой шлем валькирии.

Лицо в этом свете заострилось, затвердело. Резкие тени подчеркнули скулы, подбородок высокомерно вздернулся. Потемневшие от волнения глаза жадно впитывали дьявольский красный отблеск.

Душивший весь вечер страх выгорел. Кровь быстрее побежала по жилам, пьяня ощущением всемогущества.

— Ссылка? — усмешка искривила губы так, что благочестивый Георг наверняка схватился бы за распятие. — Рассчитывал, что я смирюсь, брат? Буду варить варенье и вышивать подушки?

Палец скользнул по грани шедевра.

— Я превращу эту глушь в столицу. Заставлю считаться со мной. Мой мир станет ярче, громче и опаснее твоего чопорного Петербурга.

Пальцы нащупали скрытый каркас. Жесткие ребра, «стальной хребет». Мастер был честен: под нежной, обманчивой пеной пряталась вечная, несгибаемая сталь, способная выдержать удар меча. Давление на виски лишь проясняло мысли, выпрямляло спину и заставляло дышать полной грудью.

— Ты дал мне броню, мастер, — тихий шепот растворился в пустоте комнаты. — Ты короновал меня огнем.

Девочка, рыдающая в подушку от обиды, умерла. В комнате осталась лишь Великая княгиня Екатерина Павловна, герцогиня Ольденбургская, полновластная хозяйка Тверского края. И ее корона соответствовала масштабу амбиций.