— Левее бери, Мишель, левее! Ветер сносит! Подними на полградуса!

Я отошел в тень, встав рядом с креслом Марии Федоровны.

— Вы не перестаете меня удивлять, мастер, — произнесла она тихо, не отрывая взгляда от сыновей. — Вы дали им общее дело.

Я смотрел на горящие глаза мальчишек. Они учились взаимодействовать. Спорить, ошибаться, находить решения и праздновать общую победу. Учились быть братьями, не соперниками за трон.

Вот так, господин генерал. Я, искоса взглянув на застывшего истуканом Ламздорфа. Ваша прусская муштра проиграла простой игре. Вы учите их быть винтиками в государственной машине, а я учу их эту машину конструировать.

Впервые во взгляде Ламздорфа я прочитал глубокую, безнадежную растерянность человека, чье время безвозвратно уходит.

Когда последний деревянный гренадер, получив контузию, уткнулся раскрашенным носом в траву, урок, по логике вещей, должен был закончиться. Однако он только начинался.

Тишина длилась ровно секунду, после чего на меня обрушилась лавина. Юные Романовы, забыв про этикет, атаковали вопросами.

— Почему траектория кривая? — Михаил, сопя от усердия, пытался самостоятельно взвести тугой рычаг, налегая на него всем весом. — Почему ядро не идет по струнке? А если усилить пружину вдвое, дальность тоже удвоится? И зачем тратить дорогую медь на бронзу, если чугун дешевле грязи?

Не успел я открыть рот, как вклинился Николай. Аналитический огонь в его глазах разгорелся в настоящий пожар, сжигающий юношескую сдержанность:

— Существует ли математическая модель этой дуги? Как вычислить оптимальный угол возвышения для предельной дистанции? Каков коэффициент сопротивления воздуха и как он влияет на падение скорости?

Я чертил параболы, векторы сил, объяснял разницу между идеальной траекторией в вакууме и реальной баллистикой. Их жадность к знаниям была осязаемой. Ламздорф, наблюдавший за этой сценой со стороны, вдруг осознал, что теряет нити управления. Его воспитанники ускользали в мир, где чин и выправка не имели значения, а балом правили физика и логика.

— Всё это теория, господа, — генерал вошел в наш круг. Тон его был снисходительно-покровительственным, как у ветерана, слушающего бредни штабного писаря. — В реальном бою, Ваше Высочество, — он жестко посмотрел на Михаила, — у артиллериста нет времени возиться с мелом и досками. Главное — быстрота, натиск и глазомер! Солдат должен чувствовать орудие нутром, стрелять интуитивно. Военное счастье и опыт важнее всех этих мудреных формул, не так ли, мастер?

Он бросил на меня взгляд, полный вызова. Перчатка брошена. Я мог бы раздавить его аргументами, унизить, указав на вопиющие пробелы в его образовании, достойные капрала, а не генерала. Но краем глаза я заметил Марию Федоровну. Вдовствующая императрица внимательно следила за дуэлью, и открытый конфликт с официальным воспитателем стал бы моей стратегической ошибкой.

Нужно действовать тоньше. Асимметрично.

— Ваше превосходительство абсолютно правы, — произнес я с самым искренним видом, на который был способен. — В аду сражения, под картечью, опыт и интуиция бесценны. Но интуиция — это знание, доведенное до автоматизма. Чтобы чувствовать оружие, нужно понимать его строение, не так ли?

В этот момент я решил воплотить интересную задумку.

— Вот вы, как боевой офицер, прошедший огонь и воду, наверняка лучше меня объясните Его Высочеству нюанс материаловедения. Почему чугунные пушки имеют скверную привычку разрываться при перегреве, убивая собственный расчет, а бронзовые — нет? Ваш опыт здесь весомее моих книжных теорий.

Я приглашающе указал рукой на орудие. Капкан захлопнулся. Ламздорф застыл, и на его скулах заходили желваки. Ситуация была патовой. Промолчать — значит публично расписаться в невежестве перед будущим императором. Ответить — значит принять мои правила игры, стать моим ассистентом, частью того самого «балагана», который он так презирал минуту назад.

— Чугун… он хрупок, — процедил генерал сквозь зубы, глядя поверх голов мальчиков, куда-то в сторону парковых лип. Слова давались ему с трудом, словно он выплевывал камни. — Он не терпит резких ударов. Бронза же… вязкая. Она тянется, дышит, прежде чем лопнуть.

— Блестяще! — подхватил я с восторгом неофита, получившего откровение. — Вязкость и упругость металла! Благодарю вас, ваше превосходительство, за столь точное объяснение! Лучше и не скажешь.

Мне казалось, что этим жестом я сгладил углы, проявил уважение к иерархии. Какая наивность. Взглянув на генерала, я увидел, как в глубине его водянистых, блеклых глаз вспыхнул и тут же спрятался огонек лютой ненависти. Я заставил его плясать под мою дудку. Это было унижение. А я всего лишь хотел как лучше.

Урок был окончен. Мальчики не хотели меня отпускать, буквально вырвав клятвенное обещание в следующий раз привезти действующую модель паровой машины Уатта. Мария Федоровна, поднимаясь с кресла, подошла ко мне. Едва заметное касание веером рукава моего сюртука, тихий голос:

— Изумительная работа, мастер. Ждем вас через неделю.

Я откланялся, чувствуя себя триумфатором, эдаким Наполеоном после Аустерлица. Мне казалось, я нашел подход ко всем: к детям, к матери, даже к суровому солдафону-наставнику.

Садясь в карету, я бросил последний взгляд на поляну. Генерал Ламздорф стоял неподвижно, глядя на свою поверженную, валяющуюся в траве «армию» деревянных гренадеров. Я думал, что навел мосты. Но… Кажется, я только что сжег их дотла, щедро полив керосином, и нажил себе смертельного врага. Обидненько.

Вернувшись из Гатчины, я первым делом заперся в кабинете. Пока усадьба медленно погружалась в сон — слышно было только потрескивание дров в камине да тихую колыбельную Анисьи где-то внизу, — я разложил на столе бумаги от Ермолова. Взбудораженный внезапной догадкой, мозг требовал немедленной работы.

Прощай, сон. Здравствуй, бумажный ад.

Перепачканные чернилами пальцы перебирали хрупкие, ломкие листы. Вчитываясь в каждую завитушку писарского почерка, я пытался найти подтверждение своей догадки.

Искать нужно избыток того, чего там быть не должно: списанного инструмента, «случайных» пожаров, их «конский хвост».

Вытащив два акта о поломке с разными датами, я положил их рядом под лампу. И тут увидел интересную деталь. Причем не в цифрах, а в почерке. Подпись инженера Петрова на обоих документах идентична. Слишком идентична, словно два оттиска с одной печати. Человек не может расписываться с такой механической точностью через полгода и за три тысячи верст. Копия, сделанная через стекло. Они даже не потрудились внести мелкие изменения. Вот и еще одна зацепка.

Всю ночь, при свете двух сальных свечей, я составлял доклад для Ермолова. Выводов, правда, не писал. Взяв чистый лист, я разделил его надвое. Слева — Березовский завод. Справа — Сестрорецкий.

Расход зубил на пуд руды, — скрипело перо. — Здесь — три фунта. Там — ползолотника. Срок службы приводного ремня. Здесь — три месяца. Там — два года.

Цифры кричали. Приложил список фамилий: инженеры, приемщики, управляющие.

Когда за окном забрезжил серый рассвет, работа завершилась. Собрав бумаги в плотный пакет, я залил его сургучом и с силой вдавил свою печать. Внутри таилась бомба.

Спустившись вниз, я оглядел спящий дом. Стоя посреди холла с пакетом в руках, вдруг осознал.

А как отправить?

Фельдъегерь, привезший письмо, должен был уехать. Погруженный в расчеты, я совершенно забыл о нем. Мысль о том, что придется дергать Воронцова, писать Сперанскому или, не дай бог, пробиваться на аудиенцию к Императору, привела в уныние. Я оказался беспомощен перед простейшей задачей доставки.

Стоя в пустой гостиной, тупо глядя на пакет, я ощущал себя глупо.

— Ну что, Гриша. Закончил? — голос Толстого, раздавшийся из темного угла, заставил меня вздрогнуть. — А теперь думаешь, как письмо отправить?