Совершенство, рожденное из хаоса. Завороженно наблюдая, как пойманный в ловушку свет мечется внутри кристалла, отражаясь от граней, я ощутил, как в мозгу сдвигаются тектонические плиты. Картинка сложилась.

Развернувшись на каблуках, я хромой рысью направился обратно, к столу, заваленному бумагами. Взгляд скользил по столбцам цифр, но теперь я видел их иначе. Прежняя тактика была ошибкой. Я искал недостачу, дыру, пустоту. А нужно было искать «включение».

— Что, если ошибки нет? — пробормотал я вслух, пугая Прошку, разглядывающего камень с раскрытым ртом. — Что, если они, как и этот камень, превратили свой главный дефект в норму?

Я искал, где украли. А искать нужно было избыток списанного, но вполне годного инструмента. Избыток «естественных потерь» угля, который потом продавали налево. Избыток «случайных» пожаров, очень вовремя уничтожавших старые ведомости перед ревизией.

Вот он, их «конский хвост»! Уникальная подпись, повторяющийся из отчета в отчет в этих документах. Они считают это маскировкой. Но именно этот паттерн, слишком правильная регулярность потерь и выдаст их с головой.

Губы растянулись в усмешке. Теперь я знал, в какую точку бить, чтобы вся их пирамида рассыпалась. Взгляд упал на часы — время неумолимо утекало, пора было готовиться ко второму уроку для юных наследников империи. Зато потом я преподнесу Ермолову подарок.

Колеса наемного экипажа шуршали по гравию Гатчинского парка, но пасторальный пейзаж не обманывал — по ощущениям я вез контрабанду. Тяжелый, обитый медью ящик в ногах источал дух свежей стружки и лакированного дуба. В этом деревянном саркофаге покоился мой главный калибр в борьбе за умы наследников.

У Березового домика, вытянувшись в струнку, держал пост Ламздорф. Физиономия воспитателя напоминала скисшее молоко: унижение с гирей на прошлом уроке он, разумеется, запомнил крепко и теперь жаждал реванша. Весь его вид кричал о том, что мне здесь не рады.

— Полагаю, сегодня обойдемся без балаганных трюков с веревками? — процедил он вместо приветствия, едва я коснулся тростью земли. — У нас по расписанию серьезные занятия. Фортификация и теория осады.

Я в курсе. Короткий, жесткий жест в сторону поляны обозначил диспозицию. За изящным садовым столиком расположились великие князья. Перед Николаем, нахмурившим лоб, лежал раскрытый том Вобана с гравюрами бастионов. Напротив, прямо на траве, выстроилась игрушечная армия Михаила — десяток ярко раскрашенных деревянных гренадеров высотой с локоть. Я едва сдержал улыбку. Генерал, сам того не ведая, подготовил мне полигон.

— Ваши фокусы здесь неуместны, — припечатал Ламздорф, заметив мой взгляд.

Пропустив колкость мимо ушей, я прошел к столу и отвесил церемониальный поклон, опираясь на трость. Мальчики подняли головы. Взгляд Николая оставался вежливо-отстраненным. В глазах Михаила читалась смертельная скука узника, вынужденного зубрить латынь.

— Доброго дня, Ваши Высочества. Оставьте месье Вобана в покое. Сегодня мы займемся прикладной баллистикой.

Ламздорф издал звук, похожий на сдавленное рычание, но возразить не успел. Я дал знак Ивану. Натужно кряхтя, он водрузил ящик на траву и с театральным треском откинул крышку.

Эффект превзошел ожидания.

Я начал медленно, смакуя каждое движение, выкладывать детали. Тяжелый бронзовый ствол, отлитый по индивидуальному заказу и отполированный до золотого сияния. Элементы дубового лафета, поблескивающие лаком. Колеса с точеными спицами, окаймленные стальными ободами. Мешочек с латунными винтами звякнул, упав рядом.

Скука в глазах Михаила испарилась. Он подался вперед, забыв про своих деревянных истуканов. Даже педантичный Николай оторвался от гравюр, загипнотизированный блеском металла. Попались. Против такого не устоит ни один мальчишка, будь он хоть сыном сапожника, хоть наследником престола. Это зашито в ДНК.

— Что это? — шепот младшего великого князя.

— Единорог образца 1805 года. Масштаб один к десяти, — буднично пояснил я, вертя в руках бронзовую втулку. — И сегодня мы заставим его говорить. Но сначала — сборка.

Ламздорф побагровел, напоминая перезрелый томат.

— Я против! — рявкнул он. — Великие князья — не мастеровые, чтобы ковыряться в грязных железках! Это недопустимо! Я на прошлой встрече это уже говорил.

— Ваше превосходительство, — я развернулся к нему. — Можно всю жизнь изучать чертежи неприступных крепостей. Однако, чтобы понять, как превратить их в руины, нужно знать строение молота, который будет бить в стены. Теория без практики мертва.

Не давая генералу опомниться, я переключил внимание на старшего брата:

— Ваше Высочество, Вобан был гением, но он строил. А мы будем ломать. Помогите нам собрать лафет. Ваша страсть к порядку и чтению схем здесь будет незаменима.

Николай колебался секунду. Взгляд метнулся от скучной книги к сияющим деталям конструктора. Искушение оказалось сильнее этикета. Он захлопнул фолиант, подняв облачко пыли. Я протянул ему свернутый ватман.

Вот оно. Этот мальчик читает технический чертеж, как музыкант партитуру. Из него выйдет император-инженер.

Поляна превратилась в сборочный цех. Николай мгновенно вошел в роль главного конструктора, вцепившись в чертеж, как клещ. Его палец скользил по ватману, сверяя реальность с замыслом.

— Прекрати! — голос цесаревича сорвался на фальцет, когда брат схватился за не тот инструмент. — Здесь по бумагам зазор в одну линию! Затянешь намертво — дерево от сырости разбухнет, и винт наводки заклинит! Смотри чертеж!

Кипучая энергия Михаила требовала действия, а не теории, он отмахнулся, налегая на вороток:

— К дьяволу линии, Николя! Крепче надо! Слабо закрутишь — лафет развалится после первого залпа!

Я не вмешивался, ограничиваясь наводящими вопросами, подбрасывая уголь в топку их спора. «Почему диаметр колес именно такой? Зачем нужен этот угол наклона станины?». Я заставлял их шестеренки крутиться. Ламздорф стоял в стороне, скрестив руки на груди. Его мир, построенный на шагистике и зубрежке, трещал по швам. Его воспитанники, забыв про чины и белые манжеты, работали руками, пачкаясь в смазке. И, что самое страшное для генерала, — они были счастливы.

Мария Федоровна, которая присоединилась чуть позже моего прихода, наблюдала за сценой из кресла, отложив книгу. На ее губах играла едва заметная материнская улыбка, когда Николай, забыв про чопорность, начал на пальцах объяснять брату про отдачу.

Через час орудие было готово. Маленькое, хищное, изящное и пугающе настоящее орудие стояло на траве. Михаил с почти религиозным восторгом погладил ствол.

— А… стрелять она будет? — спросил он, в его голосе звенела надежда, с крупицами разочарования.

— Непременно, — я позволил себе усмешку и достал из ящика бархатный мешочек с тугими кожаными мячиками. — Вот наши ядра. Безопасно и эффективно.

Щелкнул замок казенной части.

— Пороха нет, Ваше Высочество. Внутри ствола скрыта мощная витая пружина. Взводим рычагом до упора…

Механизм отозвался лязгом.

— А теперь — цель.

Я указал тростью на строй деревянных гренадеров, которых генерал так опрометчиво оставил на фланге. Ламздорф дернулся, словно от удара. Вмешиваться сейчас было бы стратегической ошибкой.

— Михаил Павлович, вы у нас артиллерист от Бога. Принимайте командование расчетом.

Краткий курс наводки занял две минуты. Угол возвышения, поправка на ветер, упреждение. Михаил припал к стволу, затаив дыхание, слившись с орудием в единое целое.

— Пли!

Резкий щелчок пружины вспугнул стаю воробушков. Мячик, превратившись в размытое пятно, со свистом вылетел из ствола. Глухой удар о деревянного соладтика — и крайний гренадер, получив заряд прямо в кивер, картинно упал в траву.

— Есть! — заорал Михаил, подпрыгнув на месте и издав победный клич, достойный гусарского эскадрона. Он обернулся к брату с шальными глазами: — Ты видел⁈ Прямое попадание!

Началась «канонада». Михаил перезаряжал и стрелял, забыв обо всем на свете. Он методично выкашивал ряды игрушечной пехоты. Даже сдержанный Николай, забыв о статусе, в азарте размахивал руками: