Впустую.

Даты стыковались с точностью хронометра. Фамилии мастеров, номера партий, объемы выработки — всё укладывалось в общую картину. Уголь расходовали строго по нормативам. Даже поломки дорогих английских дробилок подтверждались подписями целой комиссии с гербовыми печатями. Дьявол их раздери! Эти казнокрады учли каждую мелочь, вплоть до огарков сальных свечей в ночную смену. Глянцевая ложь. В такую хочется верить просто из уважения к труду фальсификатора.

Под конец второй ночи злость выгорела. Мое самолюбие получило звонкую оплеуху. Я недооценил противника. Местные «хозяйственники» — гроссмейстеры теневых схем, выстраивавшие эту систему десятилетиями. Зная, что проверка неизбежна, они возвели монументальную потемкинскую деревню из цифр, она казалась реальнее самого завода.

Откинувшись на жесткую спинку стула, я вдавил костяшки пальцев в воспаленные глазницы. Каллиграфический почерк писаря расплывался, превращаясь в бессмысленный частокол черных палочек. Голова перегрелась и требовала перезагрузки. Тупик.

Груз ответственности за Ермолова давил. Воображение рисовало его фигуру посреди уральских снегов — честного служаку, брошенного в яму со змеями. Он ждал от меня оружия, чтобы вскрыть этот нарыв, а я вместо этого мог предложить только пустые руки и молчание. И это плохо. Несчастный случай на шахте, упавшая балка или внезапная лихорадка — змеи умеют жалить бесшумно. Я подводил его, и это чувство жгло нутро.

Стоп. Чтобы решить уравнение, иногда нужно стереть всё с доски.

Набалдашник трости лег в ладонь, возвращая ощущение реальности. Я подошел к углу, где притаился сейф и провернул ключ. Сложный механизм отозвался мелодичным перезвоном, стальная дверца подалась мягко. В бархатной темноте меня дожидался лучший антидепрессант. Сырой демантоид.

Под резким, направленным светом лампы Арганда находка выглядела невзрачно: мутный зеленоватый окатыш на черном сукне. Правда пальцы сразу узнали породу. Плотный, с характерной «жирной» поверхностью, камень скрывал внутри энергию, готовую вырваться наружу. Огранка всегда была моей персональной формой медитации. Когда мир вокруг трещал по швам, спасение находилось здесь — в логике граней, в упорядоченном космосе минерала.

Лупа уперлась в глазницу, отсекая лишнее. Окружающая действительность исчезла, я провалился в бездну. Взору открылась сочная зелень майской травы, пронизанная внутренним солнцем. В сердцевине расходился золотистый веер тончайших, изогнутых волокон. Биссолит. Знаменитый «конский хвост» — уникальная подпись уральского камня, его паспорт и знак качества.

Легкий поворот, смена угла падения света — и зеленая бездна детонировала. Луч, проникнув в структуру, расщепился на тысячи разъяренных искр: красных, лазурных, оранжевых. Дисперсия демантоида была злее, агрессивнее, чем у самого чистого бриллианта. Камень сиял, горел огнем.

Мозг, стряхнув пыль бухгалтерии, заработал в привычном ювелирном режиме. Классическая «роза» здесь убьет игру света. Ступенчатая огранка? Превратит живой огонь в скучный бутылочный лед. Нет… Здесь требуется иная геометрия. Гибридный вариант, способный вытянуть максимум цвета, не погасив дисперсию.

Я сидел, вращая в пальцах сокровище. Я чуть ли не физически ощущал, как возвращается спокойствие. Хаос в голове укладывался в стройную структуру. Взгляд снова зацепился за золотистые нити внутри камня. Хаотичные вкрапления биссолита пронизывали кристалл сложной, неправильной сетью.

На краю сознания мелькнула мысль, которую я пытался уловить за хвост. Что-то важное.

Так и не уловив ее, я мысленно махнул рукой. Демантоид лежал на черном сукне, дразня скрытым потенциалом, созрело интересное решение — он станет моим личным вызовом этому веку, моим манифестом.

Модная нынче ступенчатая огранка превратила бы живой огонь в скучный зеленый лед. Этому дикарю требовалась геометрия, рассчитанная с математической жестокостью. Проблема заключалась в одном: формул Марселя Толковского, по которым работал любой огранщик моего времени, здесь еще не существовало. Их напишут только через сто лет.

Что ж, придется стать первопроходцем.

— Прошка! — позвал я ученика, не оборачиваясь. — Бросай свои железки. Тащи пустой ящик из-под кларета, тот, что в углу. И найди кусок черного бархата, да побыстрее. Будем строить ловушку для света.

Парень без лишних вопросов метнулся исполнять.

Конструкция вышла уродливой — вывернутая наизнанку «камера-обскура» иезуита Кирхера. Внутренности ящика я обил бархатом, пожертвовав ради науки обшлагом старого сюртука. Из тонкого металла свернул трубку, а на конце закрепил два бритвенно острых лезвия, сведенных почти вплотную. Щель тоньше человеческого волоса — примитивный коллиматор, собранный на коленке. Именно этот хлам должен был дать мне цифры, способные перевернуть ювелирный мир.

Закрепив демантоид в латунном держателе, припаянном к градуированному диску, я задул свечи. Лаборатория утонула в темноте. Фитиль лампы Арганда, выкрученный на максимум, бил узким, кинжальным лучом в чрево моего устройства.

Внутри произошло чудо физики. Луч, войдя в тело кристалла, преломился и ударил в бумажную шкалу на задней стенке яркой, сочной радужной кляксой.

— Смотри и не дыши, — прошептал я.

Пальцы осторожно вращали диск. Радужная точка поползла по шкале, дрожа и меняя очертания. Я искал тот самый критический угол полного внутреннего отражения. Момент истины, когда свет перестает проходить сквозь камень насквозь, а начинает метаться внутри, отражаясь от граней, чтобы вырваться обратно к зрителю.

Вот он. Предел. Точка на шкале исчезла, а сам камень в черной пасти ящика вдруг вспыхнул ядовито-зеленым неоновым огнем. Еще градус и свет просто выскользнет наружу через «дно», как вор через открытое окно. Вся магия погаснет. Сорок один градус. Идеальный угол павильона для этого преломления'.

Несколько часов пролетели как минуты. Прошка, которому была доверена почетная миссия живого привода шлифовального станка, лишь сопел и таращил глаза на мои манипуляции. Я диктовал градусы, он, высунув язык, скрипел пером кулибинской ручки. Мы творили науку, смешанную с магией.

К утру, на основе этих плясок с тенями, на листе плотного ватмана родился чертеж.

— Классика требует компромисса между внешним блеском и внутренней игрой, — рассуждал я, набрасывая острые линии. — К черту баланс! У этого уральского зверя дисперсия выше, чем у алмаза. Его огня хватит, чтобы сжечь полмира. Моя задача — не мешать ему. Максимум дисперсии. Пусть каждая грань работает как призма, безжалостно разрывая белый свет на спектр.

Прошка заворожено слушал меня, будто я говорил слова заклинания, хотя часть слов он уже улавливал, словарный запас рос.

Я вывел в углу листа название: «Саламандра». В честь моего ювелирного дома. Высокая корона, множество мелких граней и крошечная площадка наверху. Огранка лично для демантоида, но не для алмаза.

Подвал наполнился назойливым, сверлящим мозг визгом — чугунный планшайба, смазанная оливковым маслом с алмазной пылью, вгрызалась в тело самоцвета. Воздух пропитался запахом металла и специфической, чуть сладковатой вонью перегретого камня. Вибрация станка передавалась через пальцы прямо в позвоночник.

Никакой спешки. Грань за гранью. Сначала — восемь основных фацетов павильона, фундамент будущего света. Затем — клинья. Каждый угол я выверял с маниакальной точностью, сверяясь с самодельным угломером и лупой. Внешний мир перестал существовать. Ермолов, придворные интриги, проклятые отчеты — всё сгорело в трении. Осталась лишь чистая физика и геометрия.

Когда последняя грань короны засияла после полировки на кожаном круге, я перехватил камень пинцетом. Он был еще горячим, словно живое существо. Я поднялся из подземелья наверх, в кабинет.

И подставил камень под луч солнца.

Эффект превзошел ожидания. Камень взорвался.

Это был блеск. Хотя, нет, неверное слово. Это был пожар в миниатюре. Тысячи радужных искр рождались в зеленой глубине, сталкивались, дробились и вырывались наружу ослепительными вспышками. При малейшем повороте демантоид менял цвет, переливаясь от нежной весенней листвы до тревожной, огненной охры. А в самом сердце, теперь отчетливо видимый благодаря оптике, горел золотой «конский хвост» — росчерк пера самой природы.