Толстой скептически хмыкнул.

— Уж не стряпчих ли вы мне сватаете, Михаил Михайлович? Что я буду делать с вашими чернильными душами в лесу? Мне нужны бойцы.

— Эти двое, граф, — Сперанского улыбнулся еще шире, — стоят целого полка.

— И кто же эти герои? — съязвил Толстой.

Сперанский глядел Толстому прямо в глаза, он негромко произнес две фамилии.

Скептическая ухмылка сползла с лица графа мгновенно. Глаза округлились. Толстой уставился на Сперанского с таким видом, словно тот предложил ему корону империи Великих Моголов.

— Вы… серьезно? — хрип, вырвавшийся из груди, был напичкан недоверием.

Лицо Толстого медленно менялось. Изумление сменялось восторгом. Так мог бы улыбаться старый пират, которому вернули любимый абордажный топор. Шумно втянув воздух и расправив плечи, он, казалось, стал еще шире.

— Михаил Михайлович… — выдохнул он, сверкая бешеными искрами глаз. — Да вы… Да с такими… Господи, да с ними я хоть к черту в пасть влезу и зубы ему пересчитаю!

Резко обернувшись, он нашел взглядом Воронцова, ища свидетеля своего триумфа.

Алексей Кириллович выглядел ошеломленным не меньше графа. На его лице явно поселилась белая зависть профессионала, понимающего истинную цену такого «ресурса».

От назойливого солнечного луча, бьющего в переносицу, начинала раскалываться голова. В кабинете слышалось жужжание сонной мухи, с тупым упорством штурмующей оконное стекло. Умиротворяющая картина вызывала раздражение, граничащее с отвращением.

Рука отказывалась тянуться даже к остывшему кофейнику. Во рту пересохло, на языке осел горький привкус, а мышцы ныли, словно после разгрузки вагонов, хотя единственной моей нагрузкой за ночь были бесконечные доклады Толстого. Никакого вина вчера и в помине не было, однако симптомы напоминали тяжелейшее похмелье. Психика выставила счет за пережитый стресс — классический адреналиновый откат, когда пружина, сжатая смертельной опасностью, резко распрямляется, оставляя после себя пустоту.

Четыре свечи в церкви. Четыре оборванные нити.

Имена их стерлись из памяти, кажется, рыжего звали Прохором, тезкой моего ученика. Смерть настигла их при защите моего барахла. Осознание этого факта давило. В двадцать первом веке человеческий ресурс котировался выше, здесь же жизнями расплачивались с легкостью медных пятаков. А я, возомнивший себя великим прогрессором, стал катализатором этой растраты.

По словам Толстого, налетчики знали о ревизии и моей роли в ней. Следовательно, «крыса» имеет доступ к секретной документации. Впрочем, поиск предателя — головная боль Сперанского, располагающего штатом дознавателей и набором дыб. Меня заботила иная логическая цепочка.

Осведомленность об усадьбе подразумевает знание и о доме на Невском. Хотя кто его не знает-то?

В городской мастерской остались Илья, Степан, подмастерья. Там простаивает уникальное оборудование и лежат готовые заказы. Решив, что я залег на дно здесь, враг ударит по самому уязвимому месту. Ради выманивания, мести или просто следуя тактике выжженной земли.

Игнорируя головокружение, я рывком поднялся из кресла. Сидеть здесь, оплакивая павших, — верный способ дождаться следующей похоронки.

— Иван! — дверь распахнулась от удара ногой.

Собственный голос прозвучал чуждо, с металлическим скрежетом.

В коридоре тотчас материализовалась фигура телохранителя. Выглядел Иван жутковато: под глазом наливался лиловым цветом живописный фингал, перевязанная тряпицей рука слегка подрагивала, однако стоял он скалой. Рядом переминался с ноги на ногу юный охранник, видать помощник.

— Вели закладывать. Едем в город. В «Саламандру».

Густые брови Ивана сошлись на переносице. Обычно беспрекословный, сейчас он явно колебался.

— Не велено, барин, — проблеял юнец-помощник, косясь на гиганта. — Федор Иванович строго-настрого наказал: носа за ворота не казать. Лес еще не чищен, мало ли какая лихость там засела.

— К лешему Федора Ивановича! — злость закипела в крови. — А что если они спалят городскую мастерскую. Там Илья со Степаном. Там твои товарищи, Ваня. Хочешь заказать панихиду еще и по ним?

Желваки на скулах Ивана дрогнули. Аргумент попал в цель.

Сборы напоминали экипировку перед рейдом в тыл врага. Сюртук — из ткани поплотнее. В карман — тяжелый, заряженный двуствольный пистолет, вчерашний презент графа. В той, другой жизни, ритуал выхода ограничивался хлопком по карманам: телефон, ключи. Здесь же приходилось проводить инвентаризацию средств убийства. Дикое время, требующее диких решений.

На крыльце стало ясно, что шутки кончились. Ожидающий внизу транспорт меньше всего походил на парадный выезд, напоминая скорее броневик. Тяжелый дорожный возок, обшитый дубовыми досками, внушал уважение — от прямой пули, может, и не спасет, зато картечь или нож завязнут в дереве надежно. На козлах уже возвышался Иван, предусмотрительно разложивший под рукой пару взведенных пистолетов. Запятки и место рядом с кучером оккупировали двое егерей из «потешного войска» Толстого. Серые, сосредоточенные лица парней, сжимающих штуцеры, говорили о многом: вчерашняя встреча со смертью превратила их в ветеранов, готовых к новому раунду.

— Трогай, — бросил я, ныряя в темное нутро возка.

Дверца захлопнулась, салон наполнился запахом старой кожи и пыли. Экипаж дернулся, начиная тяжелый разгон. Откинувшись на спинку я прикрыл глаза.

Дорога обернулась изощренной пыткой. Несмотря на рессоры, колеса возка старательно пересчитывали каждый ухаб, эти удары отзывались в позвоночнике. За узким оконцем проплывали умытые дождем поля, но пейзаж не вызывал эмоций, словно транслировался на черно-белый экран.

Вместо построения стратегий и планов мести, сознание зациклилось на одной картинке: мокрая трава у забора усадьбы, неестественно вывернутая нога охранника и черная кровь, смешивающаяся с грязью. На двух вышках убили четырех моих людей.

Въезд в городские предместья ничего не изменил. Обычная суета столичного утра: разносчики, телеги с сеном, спешащие на службу офицеры. Однако теперь этот привычный мир казался враждебным, ощетинившимся.

На углу Невского резкое движение оборванца в длинном кафтане, сунувшего руку за пазуху, сработало как спусковой крючок. Тело отреагировало быстрее разума: дернулось, бросая ладонь к карману с пистолетом. Сердце провалилось в пятки, обдав внутренности могильным холодом. А бродяга всего лишь достал кисет и закурил, проводив экипаж равнодушным взглядом.

Откинувшись на спинку, я ощутил, как взмокла рубашка. Паранойя в чистом виде. Великий комбинатор, «гроза министров», шарахается от нищего с табаком. Тьфу!

Возок нырнул в арку на Невском. Внутренний двор «Саламандры» встретил привычным коктейлем запахов: угольная гарь, горячий воск, металлическая стружка. Стучали молоточки, визжало железо. Жизнь шла своим чередом, и эта нормальность казалась кощунством.

Выбравшись наружу и опираясь на трость, я едва удержал равновесие. Ноги стали ватными, словно после недельной лежки в лихорадке. Егеря, спрыгнув с запяток, тут же деловито рассредоточились у ворот.

Нужно было проверить запоры, осмотреть решетки на окнах первого этажа, проверить старые наработки по безопасности дома. Я так их и не испытал в деле. Ради этого ведь и затевалась поездка? Проинспектировать городскую цитадель?

Подходя к складским дверям, я остановился, позволив руке с тростью безвольно упасть. К черту инспекции. Захотят — сожгут, захотят — поднимут на воздух. Все эти хваленые замки и решетки спасают от честных воров, а не от тех, кто отправляет убийц оптовыми партиями.

Чудовищная усталость, навалившаяся на плечи, пригибала к земле, вызывая желание опуститься прямо на грязную брусчатку. Требовалось срочно найти нору. Скрыться от необходимости принимать решения. Кабинет Варвары Павловны. Там тихо. Там есть диван. Просто закрыть дверь и провалиться в темноту.