Его фигура вдруг сжалась. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Помилуйте, Варвара Павловна… — пробормотал он, и его знаменитый бас дал петуха. — Да я же… шутейно. Кто ж знал, что вы так… близко к сердцу. Я ведь со всем уважением…

— Шутка не удалась, граф, — отрезала она. — Прошу к столу. Кофе стынет.

И, потеряв к диалогу всякий интерес, она повернулась к детям, поправляя воротничок дочери.

Толстой стоял пунцовый. Взгляд метался по комнате, ища спасения, но я лишь с интересом изучал лепнину на потолке, стараясь не выдать рвущийся наружу хохот. Зрелище вышло поистине историческим: медведя загнали в угол.

— Кхм… да… кофе, — выдавил он. — Вы уж простите дурака, Варвара Павловна. Язык мой — враг мой. Я это… вспомнил! Мне же караулы проверить надобно! Там, небось, спят лодыри на посту!

Не дожидаясь ответа, он развернулся и почти выбежал из гостиной. Дверь за ним закрылась с поспешностью, граничащей с бегством.

Я посмотрел на Варвару. Она спокойно усаживала детей за стол, разливала кофе, правда руки ее чуть заметно дрожали — адреналин гулял в крови.

— Браво, — тихо произнес я. — Вы только что обратили в бегство самую грозную артиллерию Петербурга.

Она подняла на меня взгляд. В глубине глаз все еще тлели угли гнева.

— Он перешел черту, Григорий Пантелеич. Простите… Я слишком долго боялась. Теперь у меня есть семья. И я никому не позволю, даже в шутку, ставить это под сомнение. Ни графу, ни черту, ни самому Господу Богу.

Я смотрел на нее и понимал, что передо мной завершенный шедевр. Жизнь, как жестокий огранщик, стесала с нее все лишнее — наивность, робость, зависимость. Остался сверкающий стержень. Алмаз стал бриллиантом. Она превратилась в «охотницу». Тихая, домашняя Варя умерла и горе тому, кто встанет у нее на пути.

— Я горжусь вами, партнер, — сказал я абсолютно серьезно. — Не обижайтесь на графа. Толстой, конечно, медведь, но вы сегодня показали, кто в этом лесу настоящий хозяин.

Она чуть улыбнулась, и эта улыбка была уже прежней — теплой и немного усталой.

— Садитесь завтракать, Григорий Пантелеич. Война войной, а остывший кофе — это преступление.

Я сел, пододвигая к себе чашку. С такой женщиной можно было идти в разведку хоть против Аракчеева, хоть против самого Наполеона.

Через полчаса, завтрак закончился и Варвара ушла по делам. Как только за ней закрылась дверь, в гостиной воцарилась тишина.

Потянувшись к кофейнику, чтобы плеснуть себе еще горячего напитка, я случайно скользнул взглядом в дальний угол комнаты, к тяжелой горке с саксонским фарфором. Там, в тени бархатной портьеры, мелькнуло странное движение.

Катя и Прошка.

Обычно в это время они либо доедали сдобу, собирая крошки с тарелок, либо уже носились по саду, пугая ворон. Теперь же сбились в плотный комок, склонившись над чем-то невидимым. Позы были как у заговорщиков. Стоя спиной к залу, Катенька расправила пышную юбку платьица, создавая живой щит, а Прошка, сгорбившись, что-то бережно прикрывал ладонями у самой груди. Донеслось торопливое, сбивчивое шептание.

— Тише ты… Услышат же… — шипел мальчишка.

— Ему холодно, Проша, смотри, как дрожит… — едва слышный, жалобный ответ девочки.

Я поставил чашку на блюдце. Фарфор звякнул слишком громко. Дети синхронно вздрогнули. Катя резко выпрямилась, пытаясь принять непринужденный вид. Ее распахнутые глаза выдавали смятение. Прошка как опытный уличный боец, мгновенно завел руки за спину, прижавшись лопатками к стене. Лицо приняло выражение кристальной невинности, которое у любого взрослого вызывает единственный рефлекс — проверить, на месте ли карманные часы.

Опираясь на трость, я медленно поднялся. Стук трости по паркету отмерял шаги, словно метроном судьбы.

— Так-так, — произнес я, останавливаясь в паре шагов от их импровизированной баррикады. — И что же это за тайны Мадридского двора в моем доме?

Дети молчали. Катя закусила губу, глядя в пол, а Прошка смотрел исподлобья. Так пленные партизаны смотрят на дознавателей.

— Господа заговорщики, — я сделал голос чуть мягче, но сохранил требовательные нотки. — Вы же знаете, в этой усадьбе у меня ключи от всех дверей. Скрывать что-либо бессмысленно. Прохор?

Мальчишка тяжело вздохнул. Он понимал, что игра окончена. Мой авторитет для него непререкаем, и врать мне он не мог физически. Бросив быстрый, виноватый взгляд на Катю — мол, прости, не уберегли тайну, — он медленно вывел руки из-за спины.

Я ожидал чего угодно: разбитой чашки из драгоценного сервиза, украденного с кухни пирожка, лягушки из сада. Однако то, что лежало на его широких, огрубевших от работы ладонях, заставило забыть о педагогике.

Крошечный, угольно-черный комок тьмы, размером едва ли больше моего кулака.

Приглядевшись, я заметил шевеление: тонкие лапки дернулись, крохотная мордочка приоткрылась в беззвучном мяуканье. Совсем дохленький котенок, еле живой, с ребрами, проступающими под тонкой шерсткой. Полуприкрытые глаза отражали свет лампы, но без искры — просто тусклые стекляшки.

— Прохор, — произнес я осторожно, стараясь спугнуть их доверие. — Объясни, что это за гость у нас в доме?

Мальчишка переминался с ноги на ногу, все еще держа ладони лодочкой. Катя стояла рядом, вцепившись в его рукав, и ее личико выражало упрямство. Они явно репетировали этот момент, однако под моим взглядом вся подготовка пошла насмарку.

— Григорий Пантелеич… — начал Прошка, опустив глаза. — Мы его позавчера вечером подобрали. У забора, за конюшней. Один сидел, мокрый весь, от дождя. Замерз, наверное, до костей. Мяукал еле-еле, а потом и вовсе затих. Мы с Катенькой его в платок завернули и сюда принесли, на кухню. Мама увидела, но не прогнала — сказала, покормите кроху, а там видно будет.

Присев на корточки, чтобы лучше разглядеть найденыша, я отметил, как котенок слегка вздрогнул от моего дыхания. Шерстка пахла мокрой землей и чем-то кислым, как от голода. В моем времени таких спасали ветеринары с капельницами и витаминами, а здесь все проще и жестче. Выживет — значит, судьба такая, нет — так и ладно.

— А дальше что? — спросил я, не отрывая взгляда от котенка.

Прошка вздохнул, как взрослый, и наконец поднял голову.

— Катя забрала его домой. Варвара Павловна увидела. И Алексей Кириллович тоже. Они… ну, рассердились. Сказали, от него блохи и всякая зараза. Велели отнести обратно, за забор, и не вздумать прятать. Дескать в доме и без того забот полон рот, а тут еще эта тварь мелкая. Извините, Григорий Пантелеич, но они так и сказали.

Я представил эту сцену: Варвара с новообретенной уверенностью хозяйки нового дома, Воронцов, привыкший к дисциплине, словно к мундиру. Конечно, они правы по-своему — дом не приют для бродяг, а усадьба наша вообще крепость, где каждый на счету. Блохи, болезни, да еще кормить его чем? Молоком из наших запасов? В девятнадцатом веке такие роскоши не для всех.

Катя не выдержала: отпустив рукав Прошки, она сделала полшага ко мне, глядя глазищами, в которых была вся детская вера в чудо.

— Дядя Гриша, пожалуйста… — прошептала она, ее голос дрогнул, тем не менее не сломался. — Можно он останется? Мы с Прошей будем за ним смотреть. Кормить, убирать, все-все. Он совсем один, без мамы, без никого. Не выгоняйте его, а? Пожалуйста…

Прошка молчал, правда его взгляд говорил то же самое — надежда и готовность принять отказ.

Я смотрел на котенка, который пытается свернуться клубком в тепле Прошкиных рук.

Взгляд скользнул с дрожащего комка шерсти в ладонях Прошки на мокрые от слез глаза Кати. За спиной Анисья уже набирала воздух, готовясь обрушить на детей веское, хозяйское «нет». Катя, сделав шаг вперед, отрезала путь к отступлению, заслонив найденыша собой.

— Никому не отдам! — в ее голосе звенело отчаяние. — Он же помрет!