Грязь и блохи, столь очевидные для Анисьи, для меня отошли на второй план. Передо мной стояли двое маленьких людей, впервые просивших о милости для кого-то другого.

— В лабораторию, — буркнул я. — На верстак. Быстрей.

Анисья поперхнулась заготовленной тирадой. Дети же, не теряя ни секунды, бросились исполнять приказ.

На белоснежном ватмане в подвале черный комок казался грязным пятном, ошибкой природы. Скелет, небрежно обтянутый свалявшейся шерстью. Движения отсутствовали, редкая судорога пробегала по тщедушному тельцу, да рот беззвучно разевался, хватая воздух, словно выброшенная на берег рыба.

— Доходяга, — диагноз сорвался с губ сам собой.

Подушечка пальца коснулась лапы. Холодная. Судя по всему крайнее истощение, обезвоживание. Пара часов — и финиш.

— Прошка, воду. Кипяченую, теплую, — команды летели быстро. — Мед. И соль, одну щепотку. Инструмент — пипетку из верхнего ящика.

— Соль-то на кой? — глаза мальчишки округлились.

— Раствор электролитов… то есть, силы вернет. Соль удержит воду, мед даст энергию. Наша задача — перезапустить организм. Потом вопросы, сначала дело.

Пока гонец гремел посудой, руки сами соорудили гнездо из ветоши. Приготовив смесь, я кивнул детям.

— Фиксируй голову. Нежно, но крепко.

Первая капля упала на сухие губы. Реакции ноль. Вторая пошла глубже, прямо в глотку. Горло судорожно дернулось. Есть контакт. Еще капля. Работа требовала точности огранщика: одно неверное движение — и хрупкий механизм захлебнется. Тишина в лаборатории стояла такая, что было слышно дыхание котенка. Спустя полчаса дрожь утихла.

— Хватит, — пипетка вернулась на стол. — Первичную помощь оказали. Теперь нужен мастер. Прошка!

— Слушаю, Григорий Пантелеич!

— Лети к доктору Беверлею. Передай: вопрос жизни и смерти. И пусть саквояж прихватит.

Мальчишку сдуло. Ожидание растянулось на два бесконечных часа, заполненных методичным выпаиванием пациента. Катя переняла эстафету, и, наблюдая за ней, я с удивлением отметил отсутствие праздного любопытства. Девчонка действовала со взрослой сосредоточенностью, ловко управляясь с пипеткой.

Наконец, лестница скрипнула под тяжелыми шагами, и в лабораторию, отдуваясь, ввалился Беверлей.

— Саламандра, чтоб вас черти драли! Какой катаклизм стрясся⁈ Я оставил жаркое в компании министра… Кто при смерти?

Молчаливый жест в сторону верстака послужил ответом. Беверлей, наткнувшись взглядом на черный комок, открыл рот. Лицо лейб-медика медленно приобретало пунцовый оттенок.

— Вы… вы дернули меня… через весь город… к коту⁈ — голос стал похож на зловещее шипение. — Вы белены объелись?

— Доктор, — я преградил ему путь к отступлению, опираясь на трость. — Оставьте снобизм. Для вас это зверек. Для детей — центр вселенной. А для вас, как для мужа науки — редчайшая возможность.

Он уставился на меня, как на умалишенного, но я продолжил, нажимая на самые чувствительные точки:

— Лечение оставьте мне. От вас требуется иное — научное наблюдение. Разве биология ограничивается человеком? Перед вами чистейший пример борьбы угасающего организма за существование. Уникальный шанс задокументировать физиологию процесса. Впрочем, если боитесь замарать манжеты…

Я знал его слабости, знал куда бить — по исследовательскому тщеславию. Раздражение во взгляде Беверлея переродилось в профессиональный интерес.

— Хм… — протянул он, сменяя гнев на милость. — Физиология выживания… Любопытно.

Подойдя к столу, он брезгливо приподняв шерсть двумя пальцами, приложил ухо к ребрам, толщиной со спичку.

— Сердце работает, — пробурчал он себе под нос. — Дыхание поверхностное.

Беглый осмотр слизистых и глаз занял еще минуту.

— Ладно, — он спрятал инструменты. — Вызов принят. Но терапия на вас, раз уж ввязались. Я — исключительно летописец.

В его руках возник блокнот.

— Что там дальше?

— Ромашковый отвар, как антисептик, — отчеканил я. — И внешний обогрев. Постоянный.

— Разумно, — перо заскрипело по бумаге. — Загляну завтра.

Доктор отбыл, оставив после себя шлейф дорогих сигар и легкое ощущение абсурда происходящего. Забегая вперед, могу сказать, что Беверлей смог помочь, давал нужные советы, не мог удержаться. Я все же не врач, поэтому был благодарен. Да и заплатил ему как за вызов к человеку, как бы смешно это не звучало.

Вечером, у камина, собрался военный совет. Пациент, укутанный в шерсть, спал на коленях у Кати, успев перед этим освоить пару глотков молока.

— Никакой он не Доходяга! — отрезала девочка, едва касаясь пальцами кошачьей головы. — Звучит гадко.

— Тогда Уголек, — выдвинул версию Прошка. — Черный же, как есть уголь.

— Нет! — Катя мотнула головой. — Он вырастет сильным и грозным. Как… как Мавр! Дедушка читал про такого полководца!

Разгоревшийся спор был наполнен такой витальной силой, что губы сами растянулись в улыбке. Глядя на детей и на крошечный комок жизни, я понял, что моя крепость приняла нового гарнизонного. И чутье старого мастера подсказывало — этот экземпляр выживет. В конце концов, в моем доме даже камни обязаны дышать.

На следующий день, проверив «больного», используя знания Беверлея, я оставил котика. Пока ангар, превращенный командой Кулибина в шумный цех, содрогался от ударов молотов, я изолировал себя в тишине кабинета. На столе белел лист. Нужно было выполнить просьбу Сперанского. Медаль за «особые обстоятельства». Награда за победу, которая еще не случилась.

Ручкой набросал первый вариант: профиль Александра, лавровый венок, пушки. Банально. Дешево. Очередная побрякушка, которая затеряется на мундире среди десятка других юбилейных жетонов. Рука скомкала лист и швырнула его в корзину. Сперанскому нужен символ, а не бижутерия. Эдакий имперский код, отлитый в металле.

Мысли метались в поиске решения. Создать новый орден? Слишком долго, бюрократия сожрет саму суть, пока утвердят статут. Да и кто будет уважать новодел без истории? А что, если не создавать новое, а взломать старое? Взять самое святое, самое почитаемое в войсках — «Георгия».

Безумие. Синод предаст анафеме, генералитет удавится от ярости. Орден только для офицеров, это аксиома.

Но если сломать аксиому? Сделать «Егория» общим. Универсальным. Один крест на всех.

Ручка снова заскользила по ватману, но теперь движения были резкими, уверенными. Я конструировал социальный таран.

Вместо барочной пышности орденских звезд — строгая геометрия креста с расширяющимися лучами. Никакой эмали, никаких камней, чистота формы. В центре — Георгий, пронзающий змия. Но дьявол, как всегда, кроется в деталях исполнения.

Главная защита — в оптике. Я прикрыл глаза, моделируя процесс. Гильоширная машина. Обычный «морозный» узор здесь не годится — слишком вычурно. Нужен муар. Две сетки тончайших линий, расходящихся от центра, наложенные друг на друга со сдвигом в полградуса. При малейшем повороте медали лучи «побегут», создавая эффект живого, пульсирующего света. Вручную такое не повторить, а прецизионный станок для этого есть во всей Империи только у монетного двора.

Материал. Золото? Слишком пошло. Серебро? Слишком обыденно.

— Палладий, — произнес я вслух.

В 1809 году это еще «научный курьез», экзотика из лабораторий. Но я знаю, как получить нужный сплав. Мое «северное золото». Сплав с золотом даст уникальный, оттенок, напоминающий бледное полярное солнце. Металл, который выглядит дороже алмаза.

Но самое главное было не в металле.

Никаких степеней и деления на классы. Подвиг либо есть, либо его нет.

Отказ от иерархии — вот где настоящая революция.

Ценность награды переносится в реестр.

Каждый крест будет иметь уникальный номер на реверсе. Этот код дублируется в «Капитульную книгу». Массивный фолиант, хранящийся лично у Государя. Номер, имя, описание деяния.

Воображение разыгралось: тяжелый том с золотым обрезом. Внутри, безупречным каллиграфическим почерком:

«№ 105. Гренадер Семен Архипов. За вынос полкового знамени из-под огня».