Строчкой ниже:

«№ 106. Генерал от инфантерии князь Багратион. За личное мужество при атаке».

Солдат и князь. Плечом к плечу. На одной странице, под одним статутом.

Я откинулся на спинку кресла, глядя на чертеж. Уравнять князя и крестьянина? Это же идеологическая диверсия. Старая аристократия костьми ляжет, но не допустит, чтобы их, «белую кость», приравняли к «серой скотине» посредством куска металла.

Техническую часть я обеспечу. Сделаю красиво, технологично. Но протащить эту идею через гранитные лбы двора, убедить Александра пойти против вековых сословных устоев… Нет, тут нужен не ювелир, нужен политический бульдозер. Михаил Михайлович. Только Сперанский с его аппаратным весом и умом способен продать Императору эту бомбу замедленного действия под фундамент сословного общества. Без его воли мой чертеж так и останется красивой утопией в мусорной корзине.

Я аккуратно свернул ватман, уложил в плотный конверт и приложил сургучную печать. Кажется я сделал манифест, замаскированный под ювелирное изделие. В Лавре я дам людям свет — веру в чудо. Здесь я предлагаю им нечто более дефицитное — веру в справедливость.

Подойдя к окну, я оперся на трость с саламандрой. Во дворе, в косых лучах заката, гвардейцы Толстого отрабатывали штыковой бой. Пыль, крики, блеск стали. Скоро эта тренировка превратится в кровавую практику. Кто-то из этих ребят вернется с моим палладиевым крестом, сияющим холодным светом полярного солнца. Кто-то не вернется вовсе. Но у них будет шанс остаться в истории хотя бы строчкой в книге, которая переживет и нас, и эту войну.

Уже вечером я решил поговорить с Толстым на тему, что мучила меня долгое время. Но я все никак не мог подобрать соответствующий случай. Медаль только напомнила об этом.

— Пружина тугая, — Федор Иванович Толстой небрежно бросил замок от егерского штуцера на стол, прямо поверх моих чертежей. — Пока взведешь, пока прицелишься… Француз успеет не то что перезарядиться, а еще и табачку понюхать.

Я наблюдал за ним из глубины вольтеровского кресла, грея в ладонях бокал с мадерой. В полумраке «Американец» казался фигурой, высеченной из темного камня. Он сидел, широко расставив ноги в обтягивающих лосинах, и крутил в пальцах, покрытых татуировками, кремневый зажим. В этом человеке бурлила какая-то первобытная энергия. Он напоминал заряженный пистолет, который кто-то забыл на обеденном столе: вроде лежит спокойно, но любой толчок — и грянет выстрел.

— Это опытный образец, Федор Иванович, — я сделал глоток. — Тульские мастера боятся перекалить сталь, вот и перестраховываются с толщиной пружин. Но суть не в пружине. Суть в стволе.

— Нарезы… — Толстой скривился, словно от зубной боли. — Баловство это, Григорий. Игрушки для тирольских браконьеров. Солдат должен стрелять быстро, а не ковыряться в стволе молотком, загоняя пулю. Суворов что говорил? Пуля — дура, штык — молодец. А ты хочешь из войны сделать…

Он потянулся к бутылке, плеснул себе вина, не глядя, и залпом осушил половину бокала. Его раздражало это сидение в четырех стенах, эти железки, эти разговоры. Ему нужен был простор, риск, карты, дуэли — все, что заставляло кровь бежать быстрее.

Я подался вперед, опираясь на трость. Набалдашник в виде саламандры тускло блеснул в отсвете углей.

— Представь ситуацию. Не сейчас, не на учениях. А там, в поле. Две линии пехоты. До врага — верста. Ядра еще не долетают, пушки молчат. Их генералы гарцуют на холме, в белых перчатках, в золотых эполетах. Пьют шампанское, смотрят в трубы, обсуждают, сколько русских душ они сегодня отправят к апостолу Петру.

Толстой фыркнул, но слушал. Я видел, как его цепкий взгляд бегает по разобранному механизму ружья.

— И вот у нас есть один человек. Один. Не рота, не полк. Один. У него в руках не эта кочерга, — я кивнул на егерский штуцер, — а инструмент. Ствол длиннее на фут. Оптика, позволяющая пересчитать пуговицы на мундире того генерала. И пуля… не круглый кусок свинца, который летит куда ветер подует, а конус обтекаемый.

— Конус из гладкого ствола кувыркаться начнет, — машинально, со знанием дела вставил Толстой, перебивая.

— А если ствол нарезной, но пуля входит легко, а расширяется уже при выстреле? — я закинул наживку. Техническая деталь заставила его прищуриться. — Если пороховые газы бьют в юбку пули, и она сама врезается в нарезы? Заряжаем как мушкет, бьем как штуцер.

Граф прищурился. Его пальцы перестали вертеть кремневый зажим.

— Допустим, — медленно произнес он. — Допустим, Кулибин сотворит такое чудо. И что? Ты хочешь дать такую игрушку мужику в лаптях? Да он ее сломает на первом же привале, или пропьет.

— Я хочу дать ее профессионалу, охотнику, тому, кто умеет ждать.

Я встал, подошел к камину и поворошил угли. Сноп искр взлетел в дымоход, на секунду осветив комнату багровым светом.

— Один выстрел, Федор Иванович. С версты, почти невидимый. И французский генерал падает с лошади с дыркой во лбу. Атака еще не началась, а командовать уже некому. Хаос. Приказы не доходят. Батальоны топчутся на месте…

— Стой.

Голос Толстого изменился. Из него исчезла ленивая хрипотца.

— Ты предлагаешь стрелять в офицера, который тебя не видит? Который не стоит с обнаженной шпагой против тебя?

— Я предлагаю эффективно устранить угрозу.

— Эффективно… — он выплюнул это слово. Резко поднявшись, Толстой прошелся по кабинету. Шпоры звякали при каждом шаге, отмеряя ритм его нарастающего гнева. — Ты, Григорий, мастер. Золотые руки. Но ты, видно, забыл, или не знал никогда, что такое честь мундира. То, что ты рисуешь — это охота, а не война. Охота на людей, как на кабанов!

Он остановился напротив меня, нависая своей мощной фигурой.

— Русский офицер смотрит смерти в лицо! Мы идем в каре, под барабаны! Мы даем врагу шанс защищаться! А то, что ты выдумал — это работа для наемного убийцы, для труса, который дрожит за свою шкуру и прячется в кустах! Стрелять исподтишка? В человека, который даже не знает, что он уже мертвец? Это подлость, Григорий. Гнусная, торгашеская подлость.

В его словах не было позы. Я знал Федора Ивановича достаточно хорошо. Он мог сжульничать в карты, мог устроить дикий кутеж с цыганами, мог убить на дуэли за косой взгляд, но война для него оставалась священнодействием. Последним приютом рыцарства в этом грязном мире. И я сейчас пытался этот приют сжечь.

— Подлость? — тихо переспросил я. — А скажи мне, граф, много ли чести в том, чтобы вести своих людей на убой?

Я не дал ему ответить, повысив голос:

— Вспомни Фридланд. Ты ведь знаешь, как картечь превращает первую шеренгу в кровавое месиво?

Лицо Толстого дернулось.

— Французский артиллерист, который дергал за шнур, тоже не смотрел им в глаза, Федор Иванович. Он просто делал свою работу. А генерал, который приказал выкатить пушки на прямую наводку, сидел в безопасности, пил кофе и смотрел в трубу. Для него эти солдаты — фигурки на карте.

Я подошел к столу и налил себе еще вина. Внутри все было натянуто, как та самая пружина.

— И вот у тебя выбор, граф. Рядом с тобой лежит тот самый «трус» с моей винтовкой. Он может снять этого генерала до того, как тот махнет платком артиллеристам. Да, это некрасиво. Да, об этом не напишут в поэмах. Но сотня ребят, тех самых, с которыми ты кашу из одного котла ешь, к вечеру будут живы. Они напишут письма домой, обнимут жен, вырастят детей.

Я повернулся к нему.

— Что есть высшая честь командира, Федор Иванович? Умереть красиво самому и положить полк? Или взять грех на душу, замарать белые перчатки, стать «мясником», зато вернуть сыновей матерям?

Толстой молчал. Он стоял посреди комнаты, сжимая эфес сабли так, что кожа перчатки скрипела. Я видел, как в нем происходит тектонический сдвиг. Вековая плита дворянской гордости, на которой стоял весь его мир, дала трещину под давлением моей циничной логики. Он хотел возразить. Хотел крикнуть про правила, про благородство… но перед глазами у него стояли явно кадры из прошлого с описанным мной. Видимо, я попал в болевую точку.