— Матвей Иванович.

Тихий, пропитанный сталью голос Марии Федоровны, выбил дух из генерала.

— Не вмешивайтесь.

Генерал замер, подавившись готовой тирадой. Взгляд, брошенный на меня, был полон дистиллированной ненависти. Я выбивал почву у него из-под ног, лишал контроля, ломал годами выстроенную систему муштры. Да уж, не ожидал я такого оппонента, жаль, что не сдружимся — уж слишком разные подходы к обучению.

Я подошел к Николаю, который уже занес ногу, чтобы в сердцах пнуть развалившуюся поленницу.

— Вы мыслите верно, Ваше Высочество, — произнес я тихо. — Но вы боретесь с силой тяжести. Это ошибка. С ней не нужно бороться. Ее нужно использовать. Заставьте ее работать на империю.

Опустившись на корточки рядом, я перехватил один из брусков.

— Позвольте.

Два бруска легли крест-накрест. Под них, используя землю как упор, скользнул третий, подпирая конструкцию снизу, а сверху, замыкая контур, лег четвертый. На словах это напоминало бред сумасшедшего плотника, но на деле руки плели из жесткого дуба упругое кружево. Каждый элемент цеплялся за соседа, создавая сложную геометрию. Вес следующего бруска не разрушал мост, а наоборот, запирал его, делая монолитным. Давление, разваливавшее предыдущие попытки цесаревича, теперь работало как самый прочный клей, стягивая части в единый, самонесущий свод.

Через пару минут над ручьем выгнулся ажурный горб моста Леонардо. Он стоял без единой опоры посередине, держась лишь за счет собственного веса и трения. Небольшим куском бечевки, которое я разрезал на три части, стянул узловые точки, чтобы крепления не разъехались от неудачного движения — это больше к вопросу безопасности наследника, а не к работоспособности сооружения.

— Прошу, — я отступил, отряхивая ладони.

Николай недоверчиво осмотрел хрупкую с виду арку. Осторожно, пробуя поверхность, наступил на край. Мост даже не скрипнул. Осмелев, он шагнул на середину. Дерево пружинисто прогнулось, но намертво вцепилось в берега, держа нагрузку. Пройдя туда и обратно, он замер на вершине арки. Изумление на его лице сменилось восторгом понимания.

Не говоря ни слова, я поднялся на мост и встал рядом. Конструкция из простых, по сути ничем не скрепленных палок легко держала бы вес двух взрослых мужчин и подростка.

Ламздорф смотрел на это, забыв закрыть рот. Михаил, наплевав на приличия, ползал внизу, ощупывая узлы соединения и пытаясь разгадать секрет этого деревянного чуда.

Николай сошел с вершины арки, но ладонь его задержалась на шершавом дубе. Он словно сканировал пальцами скрытое напряжение, чувствуя, как живет дерево, как вектор силы передается от бруска к бруску, замыкаясь в единый контур.

— Это… красиво, — произнес он наконец, и в юношеском голосе прозвучало почти религиозное благоговение. — Некий порядок.

Я медленно кивнул. Вот теперь ты мой ученик, будущий император. Ты уловил суть, увидел чертеж.

— Империя держится на том же принципе, Ваше Высочество, — я поймал его взгляд, стараясь говорить так, чтобы слова предназначались только ему. — Не на ржавых гвоздях принуждения и не на гнилых веревках страха. Исключительно на взаимном сцеплении. Когда каждый элемент — от солдата до министра — занимает свой уникальный паз и держит соседа, конструкция стоит веками, опираясь сама на себя. Но стоит выбить один ключевой брусок, нарушить баланс нагрузок… и колосс рухнет под собственным весом, похоронив под обломками своих архитекторов.

Я говорил не о плотницком деле, и даже не о физике. Я излагал теорию сопромата применительно к государству. И, судя по задумчивой складке на лбу тринадцатилетнего цесаревича, он увидел в этой куче дров нечто большее, чем игрушку.

— Урок окончен! — провозгласил я.

Императрица скрыла улыбку, ведь вместо банального знакомства с новым наставником, был проведен первый урок, причем так, что и сами дети не заметили этого. Ее это подкупало. Кажется, я не только детям угодил.

Слуги, получив отмашку, бросились собирать реквизит, но уходить никто не спешил. Лед официальности, сковывавший поляну полчаса назад, растаял без следа.

Михаил, забыв о субординации, дернул меня за рукав сюртука:

— А пушку? Будут еще чудеса? Мы будем делать пушку?

Я усмехнулся, глядя на его перемазанные в ржавчине пальцы.

— В следующий раз, Ваше Высочество. Мы соберем орудие, которое стреляет без крупицы пороха.

В голове уже прокручивались схемы: пневматика или простая паровая камера? Бронзовая трубка, клапан, немного физики газов… Вполне решаемая задача для придворного ювелира.

Николай подошел ближе. Он смотрел на меня иначе — так смотрит подмастерье на мастера цеха.

— Вы приедете еще? — вопрос прозвучал требовательно, по-романовски.

— Если на то будет высочайшая воля.

Мария Федоровна, наблюдавшая за нами поверх томика Руссо, встала. Вдовствующая императрица только один раз напряглась — когда Николай влез на мостик. Она видела горящие глаза сыновей и полную, абсолютную растерянность Ламздорфа, который так и не нашел повода прервать «безобразие».

— Вы подобрали ключ, мастер, — тихо произнесла она, и в ее тоне слышалось одобрение опытного политика. — Жду вас в следующий четверг.

Улыбнувшись — на этот раз максимально вежливо, — я протянул Николаю оставшийся в руках дубовый брусок.

— Это ваш фундамент, Ваше Высочество. Тренируйтесь. Возводите мосты, прежде чем строить стены.

Михаилу же достался малый блок с медным колесиком — наглядный символ победы интеллекта над грубой тяжестью. Сам сундук так и остался. Думаю, реши я его забрать — получил бы недовольство княжичей.

Откланявшись, я забрался в карету. Обратная дорога показалась короче. Экипаж уносил меня прочь от сурового Гатчинского дворца. Кажется, я оставил там нечто большее, чем опилки и вытоптанную траву. Экзамен сдан. Я развлек скучающих принцев — инфицировал их логикой, заронил зерно сомнения в эффективность старых, «гвоздевых» методов. Начало положено. Теперь осталось только аккуратно ковать из этих мальчишек своих будущих союзников. Если только Ламздорф не сломает всю мою педагогику.

Солнце бесцеремонно залило гостиную, высвечивая в воздухе кружащуюся пыль, похожую на золотые опилки. Пасторальная картинка, впрочем, лгала. Дом вибрировал, подобно перегретому котлу перед взрывом. С нижнего этажа долетали зычные распоряжения Анисьи, звенела посуда, а топот слуг создавал особую лихорадочную атмосферу, что неизменно сопутствует большим торжествам и стихийным бедствиям.

Стоя у зеркала, я безуспешно пытался договориться с накрахмаленным воротником. Эта белая удавка впивалась в горло. Сукно фрака, стоившее, вероятно, как небольшая деревенька в глубинке, сидело отлично, и тем не менее, в этом великолепном футляре я ощущал себя инородным телом. Роль посаженного отца на дворянской свадьбе требовала особого подхода. Здесь балом правил этикет — свод законов, более капризный и непредсказуемый, чем поведение перегретого сплава. Одно неверное движение, слово поперек — и все усилия пойдут коту под причинное место.

В тяжелой амальгаме зеркала возникла массивная фигура. Прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, граф Толстой наблюдал за моими мучениями. В его взгляде читалась насмешка.

— Ну что, мастер, — его бас заполнил комнату. — Жмет хомут? Подожди, придется еще тосты говорить. Главное, удержись от лекций про расширение металлов. Публика нынче пошла нежная, могут не оценить.

— Приложу все усилия, Федор Иванович.

Поправляя шейный платок, я криво усмехнулся. Вся эта мишура — фраки, благословения, поклоны — отдавала дикой архаикой. В будущем вопрос брака решался утилитарно: роспись в казенном кабинете, ресторан, салат «Оливье». Здесь же каждый шаг превращался в часть сложнейшего механизма.

Шелест ткани заставил меня обернуться. Появление Варвары изменило саму атмосферу комнаты, приглушив суету и добавив света. Никакой купеческой пестроты или кричащей столичной роскоши — только благородный кремовый атлас, пахнущий лавандой из сундука, да скромная нитка жемчуга на шее. Передо мной стояла сама суть достоинства — спокойная красота женщины, огранившей свое счастье из грубой породы страданий. Она замерла в центре залы, и только предательская дрожь букетика васильков в судорожно сжатых пальцах выдавала бурю у нее внутри. Рыжие волосы блестели в лучах солнца.