Он искал аргумент и не находил его. Потому что против жизни нет аргументов.

Тяжело выдохнув, словно из легких выкачали весь воздух, Толстой сгреб в охапку свою треуголку и перчатки. Его движения стали рваными, лишенными прежней кошачьей грации.

— Ты страшный человек, Григорий, — произнес он, не глядя на меня. — Ты говоришь правильные вещи… но от них веет мертвечиной. Дьявольская у тебя арифметика.

Он не попрощался. Резко развернувшись на каблуках, он вышел, даже не хлопнув дверью. Просто ушел в темноту коридора.

Я остался стоять у камина и смотрел на разобранный замок штуцера, сиротливо лежавший на столе. Я не убедил его сегодня. Таких людей не ломают за один вечер. Но я видел его лицо. Он больше не сможет смотреть на поле боя как раньше. Каждый раз, когда упадет его солдат, он будет думать: «А ведь я мог это предотвратить одним выстрелом». Либо у меня воображение разыгралось, либо я прав.

Я поднял бокал, салютуя пустому креслу, где только что сидел один из самых отчаянных бретеров империи.

— За эффективность, Федор Иванович, — прошептал я в пустоту. — И пусть Бог нас рассудит. Или потомки.

Мысль о том, что я, в общем-то, поступил подло, вывернув Толстого наизнанку перед самим собой, не давала покоя. С одной стороны, я понимал: это было необходимо. Другого способа пробить его рыцарскую броню, сотканную из вековых предрассудков и дуэльных кодексов, не существовало. С другой — не мог отделаться от ощущения, что влез в чужую, хрустальную душу и разбил ее на мелкие осколки.

Вечер оставил после себя тяжелый осадок. Я опустошил графин мадеры в одиночку, сидя у догоревшего камина, и лишь под утро лег спать, убаюканный треском головешек.

Следующие пару дней прошли в суете, позволив немного отвлечься от грызущих мыслей. Усадьба жила своей привычной, хотя и не совсем обычной, жизнью.

Ангар, отведенный под мастерские, днем и ночью светился огнями, издавая ритмичный грохот и звон. Там, под руководством неутомимого Кулибина, кипела работа.

Иван Петрович, конечно, не упустил случая поворчать.

— И на кой-ляд нам эти… цацки? — бормотал он, склонившись над верстаком, но его глаза при этом горели лихорадочным блеском. Старый мастер водил ручкой по бумаге, выводя сложнейшие схемы. — Моя «самокатка» уже почти готова, Григорий! Только ходовую часть осталось довести, а ты меня отрываешь на эти… церковные побрякушки!

Я лишь усмехался. Ворчание не мешало ему с головой уходить в работу. Вот он, настоящий инженерный азарт! Он бы и родную матушку на второй план отодвинул, если бы та помешала ему в очередной раз просчитать зубцы шестеренки.

Илья и Степан тоже были в своей стихии. Их лица светились сосредоточенностью. Они спорили о тонкостях обработки бронзы, о правильном угле заточки инструмента, а по вечерам делились впечатлениями, ужиная за одним столом с Прошкой.

А я тем временем отправил пакет с чертежами Сперанскому. Нарочный ускакал на резвом коне, увозя с собой по моему убеждению, бомбу под сословное общество. Я не питал иллюзий: один я, без поддержки такого человека, как Михаил Михайлович, никогда бы не смог протащить подобную идею. Он был тем политическим гением, что мог обернуть любую революцию в рамки законности и благопристойности. Моя задача — придумать, его — продать.

Маленький Доходяга тоже понемногу приходил в себя. Он уже не выглядел как скелет, обтянутый шерстью. Под внимательным присмотром Кати и Прошки, настойчиво выпаивавших его из пипетки молоком и отварами, он начал шевелиться, даже пробовал мяукать — тоненько, почти неслышно, словно скрипка, разучивающая первую ноту. Катя от него не отходила, носилась с ним, словно с ценнейшим бриллиантом. Уголек спал у нее на коленях, зарывшись в шерстяной плед, а его маленькое сердечко, работая уже без аритмии, передавало тепло в девичьи ладони. Мир, рухнувший для Толстого, здесь, в детской, заново строился вокруг крошечного, черного комочка жизни.

Я же чертил механизм для следующего урока с наследниками. Им должно понравится. Уверен.

— Ваня, давай сюда! Аккуратнее, чугун не дрова!

Мой голос прозвенел в Гатчинском парке. Пока мои люди, кряхтя, выгружали из телеги странный инвентарь — пачки просмоленных деревянных брусьев, короткие, тяжелые чугунные балки, ящики с какими-то металлическими шипами и тяжелые молоты, — я уже видел, как на лице Ламздорфа вылезает маска ледяного презрения. Он стоял у Березового домика и наблюдал за нашей «мужицкой» возней.

— Доброго дня, Ваши Высочества, — я отвесил поклон мальчикам, стоявшим рядом с ним. — Сегодня у нас урок практической логистики.

Я выбрал длинную, прямую аллею.

— Представьте, — начал я, — что вы — командующие армией. Вам нужно срочно доставить сто пушек. Дороги размыты. Ваши обозы вязнут в грязи. Враг под стенами. Что делать?

Михаил нетерпеливо выпалил:

— Запрячь больше лошадей! Собрать всех, что есть в округе!

— Лошадям нужно есть, Ваше Высочество. Где вы возьмете столько фуража в разоренной войной местности? И они так же увязнут в грязи.

Николай, нахмурив лоб, подошел к делу основательнее.

— Нужно строить гать. Укреплять дорогу. Класть бревна поперек колеи.

— Правильно, да. Но долго, — отрезал я. — Пока вы будете валить лес и таскать бревна, враг возьмет Гатчину, а вас — в плен. Нам нужен путь, который строится быстро и не боится грязи. И мы его сейчас построим.

Я махнул Ивану. Тот, взяв в руки тяжелый просмоленный брус, водрузил его поперек аллеи. Ему помогали двое его сослуживцев с моего поместья.

— Начинайте укладку! — скомандовал я.

Работа закипела. Мои помощники таскали тяжелые брусья, от которых терпко пахло смолой, выравнивая их и укладывая на землю через равные промежутки. Николай, не выдержав, подошел ближе. Его страсть к порядку взяла верх.

— Криво! — заявил он, указав на один из брусьев. — Этот лежит ниже. И расстояние не то.

Он схватил сажень и принялся вымерять.

— Здесь — два аршина и три вершка. А здесь — два и четыре! Непорядок!

Вот оно. Учится повелевать, аргументирует цифрой. Из него выйдет администратор.

Он принялся командовать Иваном, требуя идеальной параллельности. Мой гигант молча подчинялся тринадцатилетнему «прорабу».

Михаил же откровенно скучал. Таскать бревна ему было не по чину, а мерить — скучно. Он сорвал травинку и принялся жевать ее, с тоской глядя на уток в пруду.

— Михаил Павлович, — окликнул я его. — Армия не может стоять без дела. Назначаю вас командиром бригады по креплению. Ваша задача — скреплять наши брусья с… железными полозьями.

Я указал на стопку чугунных балок, от которых исходил острый металлический запах.

— Прохор, — я повернулся к своему ученику. — Поступаешь в распоряжение Его Высочества.

Глаза Михаила загорелись. Ему дали власть, дали дело.

А этому дай волю — он и в атаку поведет. Я усмехнулся про себя. Нетерпение — его топливо. Главное — направить эту энергию на созидание.

Работа превратилась в азартную игру. Николай, вооружившись уровнем и отвесом, превратился в главного инженера. Он чертил линии, вымерял углы, заставляя Ивана перекладывать брусья по нескольку раз. Михаил же, вообразив себя командиром, строил Прошку.

— Сюда, Прошка! Шип! Бей! Сильнее!

Стук молота о шляпку костыля эхом отдавался в парке. Прошка, высунув язык, вгонял в дерево толстые металлические шипы, крепя поверх деревянных брусьев две параллельные чугунные балки.

Ламздорф наблюдал за этой «мужицкой» возней с нескрываемым отвращением. Он бросал гневные взгляды на Марию Федоровну, которая только подошла. Я поклонился императрице, та ответила улыбкой. Судя по всему, у нее были намерения почитать, но отложив книгу, она с интересом разглядывала происходящее. Она видела, как ее сыновья, забыв про свой высокий статус, с азартом строят что-то непонятное, что-то длинное, прямое и уходящее вдаль.