Я же стоял в стороне, опираясь на трость, и чувствовал себя режиссером, чей спектакль, вопреки всему, начинает обретать форму. На зеленой траве парка медленно, шаг за шагом, вырастала странная, уродливая конструкция: две черные железные полосы на деревянных поперечинах, уходящие за поворот аллеи. Это было похоже на скелет какого-то доисторического змея. Никто, кроме меня, не понимал, что это такое и зачем это нужно. И это было прекрасно. Тайна — лучшая приправа к любому уроку.

Когда последний костыль с «мясным» звуком вгрызся в дерево, на аллее стало тихо. Даже птицы, испуганные получасовой канонадой молотков, притихли.

Перед нами лежало двадцать саженей пути. Для стороннего наблюдателя — уродливый шрам на лице императорского парка: две черные, жирные полосы чугуна, прибитые к грубым брусьям. Но я смотрел на это иначе, так как видел первый стежок, которым мы начинали сшивать расползающуюся по швам, бескрайнюю Империю.

Николай, отложив уровень, прошелся вдоль полотна. Он шагал, заложив руки за спину, и внимательно смотрел под ноги, выискивая малейшую неровность. Его педантичная натура ликовала: геометрия радовала глаз.

— И ради чего мы испортили газон, мастер? — Ламздорф подошел, брезгливо тыкая носком сапога в деревянную поперечину. — Чтобы их Высочества спотыкались?

— Ради победы над пространством, генерал. Иван!

Мой помощник, ухмыляясь в бороду, подкатил к началу пути тележку: низкую, крепко сбитую платформу на четырех маленьких чугунных колесах. Его сослуживцы помогли ее поставить на «колею».

— Обратите внимание, Николай Павлович, — я указал тростью на колесо. — Видите выступ с внутренней стороны? Это реборда. Она не дает колесу соскочить с пути, как бы быстро мы ни ехали.

— Иван, грузи! — скомандовал я.

Ваня, крякнув, легко подхватил нашу модель пушки-единорога, которую мы собирали на прошлом уроке, и разместил на платформе. Вместе с лафетом и ящиком «ядер» вес выходил солидный — пудов пять, не меньше. К этому добавили еще пару чугунных чушек, доведя нагрузку до веса взрослого мужчины.

— Михаил Павлович, — я повернулся к младшему. — На прошлом занятии вы едва оторвали гирю от земли. А теперь попробуйте сдвинуть этот груз. Одним пальцем.

Михаил посмотрел на меня недоверчиво. Вес на платформе был в пять раз больше той злосчастной гири. Он уперся ладонью в борт платформы, приготовившись к борьбе, набрал воздуха в грудь… и едва не упал носом вперед.

Платформа поплыла.

Чугун по чугуну, да еще смазанный салом, давал ничтожное трение. Тяжелая конструкция покатилась легко, набирая ход от легкого толчка. Михаил расхохотался, догнал тележку и толкнул ее обратно.

— Это магия? — спросил он, глядя на колеса.

— Физика, Ваше Высочество. Гладкая дорога, твердое колесо. Мы убрали главное препятствие — неровности земли. На такой дороге одна лошадь утянет столько же, сколько десять лошадей по брусчатке.

— Но где же лошадь? — резонно заметил Николай, оглядываясь.

Я глубоко вздохнул. Настало время главного калибра.

— Тащите Зверя.

Иван и Прошка, сняв с телеги парусину, открыли нашему взору то, ради чего я не спал три ночи, а Кулибин сжег себе брови.

Это был уродец. Франкенштейн от механики. На низкой раме громоздился медный котел, склепанный из листов кровельной меди — другого материала под рукой не оказалось. Он напоминал раздувшийся, беременный самовар, уложенный на бок. Сзади торчала топка, спереди — труба, похожая на шею ощипанного гуся. Но самым главным было сердце машины — сложная система блестящих стальных рычагов, шатунов и ползунов, соединяющих единственный цилиндр с задними колесами.

— Господи, помилуй… — перекрестился Ламздорф, отступая на шаг. — Что это за чудовище?

— Это, генерал, «Самокатная паровая машина», — торжественно объявил я, хотя про себя мы с Кулибиным звали его просто «Пыхтун». — Модель. Прототип. Собрана гением русского механика Ивана Кулибина.

Агрегат встал, как влитой, тяжело осев на рессорах.

— Прошка, воду! Иван, уголь!

Я открыл топку. В отличие от настоящих паровозов будущего, здесь топка была крошечной, капризной. Мы засыпали туда специально отобранный древесный уголь — он давал жар быстрее и чище.

— Николай Павлович, — позвал я цесаревича. — Ваша честь зажечь огонь Прометея.

Николай принял от меня факел. Он колебался секунду, глядя в черное жерло топки, но любопытство пересилило осторожность. Огонь лизнул уголь.

Началось самое томительное — ожидание.

Это не заводная игрушка: повернул ключ и поехало. Пару нужно родиться.

Сначала ничего не происходило. Аппарат стоял мертвым грузом, только от топки начал расходиться жар, заставляя воздух дрожать. Ламздорф уже начал победно ухмыляться.

Но вот внутри котла что-то глухо булькнуло. Потом еще раз. Медные бока начали издавать странные звуки — металл расширялся, потрескивая. Из неплотных стыков (Кулибин ругался страшно, но лучше сделать не успели) потянулись тонкие струйки белого пара.

— Сейчас рванет! — крикнул Ламздорф, хватая Михаила за плечо и пытаясь оттащить его. — Уведите детей!

— Спокойно! — мой голос перекрыл шум.

Давление росло. Машина начала вибрировать, мелко дрожать, словно зверь, пытающийся порвать цепь. Шипение становилось громче, злее. Из трубы вырвался первый клуб черного дыма, смешанного с паром.

— Пора, — шепнул я Ивану.

Тот открыл регулятор — обычный бронзовый кран, снятый с какой-то пивоварни.

Пшшшшш!

Струя пара ударила в цилиндр. Поршень дернулся, но застрял в мертвой точке. Машина чихнула кипятком, обдав мои сапоги горячими брызгами.

Давай, родной, не позорь. Я взмолился.

Иван подтолкнул маховик рукой.

Клац! Шатун провернулся.

Пых! Выхлоп ударил в трубу.

Пых… Пых… Пых!

Ритм выровнялся. Машина, окутавшись облаком пара, дернулась и… поехала. Медленно, неуверенно, буксуя на старте! Зато сама! Без лошадей, без ветра, без уклона. Внутри нее билось огненное сердце, толкая железо вперед.

Михаил вырвался из рук генерала и побежал рядом, восторженно вопя:

— Она живая! Она дышит! Смотрите, дышит!

Паровоз прополз до конца пути, ударился в ограничитель и замер, продолжая сердито сипеть.

Николай подошел к нему с опаской, но глаз оторвать не мог. Он видел рукотворное чудо.

— Можно… можно мне? — Михаил умоляюще смотрел на меня. — Прокатиться?

Я переглянулся с Марией Федоровной. Императрица сидела в кресле, чуть подавшись вперед. В ее глазах явно был было страх. Вот только она почему-то мне доверяла, иначе я не могу объяснить ее согласие. Она кивнула.

— Только осторожно. Иван, цепляй платформу.

Мы развернули машинку и убрали пушку. Усадили Михаила. Мальчишка вцепился в борта, сияя как начищенный пятак.

— Давай малый ход!

Паровоз снова ожил. Натужно, с пробуксовкой (вес вырос), он стронул состав с места. Чух-чух-чух. Скорость была смешной — пешеход обгонит. Но для 1809 года это был полет на ядре. Михаил ехал, чувствуя под собой дрожь машины, вдыхая запах гари и пара, и был абсолютно счастлив.

Когда «состав» вернулся, Николай подошел к платформе.

— Я тоже. Вместе.

— Ваше Высочество, — предостерег я. — Боюсь, этот «Пыхтун» двоих не вынесет. Он еще маленький. Слабый.

— Я хочу проверить, — упрямо сказал будущий император. — Это эксперимент.

Он сел рядом с братом. Иван снова открыл кран.

Пар ревел. Поршень бился в цилиндре как сумасшедший, но паровоз стоял на месте. Он дрожал, визжал металлом, но сдвинуть двух великих князей не мог. Сил не хватало. Давление в котле начало падать.

— Стоп! — крикнул я, перекрывая пар, пока котел не лопнул от натуги. — Видите?

Остывающий металл потрескивал.

— Физику не обманешь, господа, — я подошел к расстроенным мальчикам. — Мощность этой машины — половина лошадиной силы, наверное. Это всего лишь модель, игрушка, собранная за три дня гениальным, но ограниченным в средствах механиком. Она слаба.