— Ты говорил про свет. Нам нужны прожекторы. Огромные, выпуклые, с линзами Френеля, как у маяка. Внутрь поставим лампу что у меня стоит в лаборатории. Будут пробивать тьму на версту. Кстати, надо будет тебе показать попзжа, Иван Петрович.

Фары вписались в крылья, став частью тела. Следом появились спицованные колеса — много тонких спиц, паутина, дающая легкость и прочность. И дверь — маленькая, овальная, как вход в батискаф.

Рисунок был закончен. На листе, влажно поблескивая тушью, замер медный, клепаный, хищный зверь. Пришелец из другого мира, рожденный технологиями девятнадцатого века. Медь, латунь, кожа, дерево. Только благородные материалы.

Глядя на эскиз, я понимал, что первый блин не будет комом. Мы создадим шедевр. Русский первенец не станет подобием неуклюжей паровой телеги Кюньо. Он будет прекрасен.

— Медь… — прошептал Кулибин, впившись взглядом в рисунок. — Полированная медь. И латунь. И заклепки… Григорий, да это же шкатулка!

— Именно. Шкатулка с секретом. Мы сделаем из нее драгоценность. Такую, чтобы Император захотел прокатиться, а не запретить.

Я отложил ручку. Черные линии маслянисто блестели в свете свечи. На бумаге застыло стремительное, неумолимое движение. Это был портрет зверя, который уже просился наружу, в мир брусчатки и фонарей.

Руки Кулибина, огрубевшие от работы с металлом, дрожали, когда он потянулся к листу. Он взял его бережно, за самые уголки, словно тончайшую сусальную фольгу.

— Дай-ка… — выдохнул он. — Дай погляжу.

Подойдя к окну, за которым царила ночь, он вгляделся в темноту. Двор мастерской тонул во мраке. Луна, пробиваясь сквозь рваные облака, слабо очерчивала силуэт сарая, возле которого остывал наш уродливый, кособокий каркас на трех колесах.

Подняв рисунок, механик прижал его к оконному стеклу. Несколько секунд он двигал лист, щурясь и пытаясь поймать ракурс, пока нарисованная реальность не наложилась на действительность.

И все сложилось.

Чернильные линии идеально легли на темный контур во дворе. Оптика сработала в паре с воображением: грубая деревянная рама растворилась, исчезла в плавных обводах медного кузова, а торчащие рычаги спрятались под хищным, бесконечно длинным капотом. Нелепые тележные колеса превратились в изящные спицованные диски, укрытые под мощными арками на четыре колеса.

Кулибин видел будущее.

Угловатый монстр обрел кожу. Перестал быть набором железок, став единым целым. Медь скрыла уродство механики, оставив чистую мощь. Линия «хребта», проходящая через весь кузов, скрепленная сотнями заклепок, превратила машину в опасное, бронированное существо, готовое к прыжку.

— Господи… — прошептал старик, не отрывая взгляда от стекла. — Ты погляди, Григорий… Он же летит. Стоит, а кажется, что летит.

Он обернулся. В глазах блестели слезы творца, увидевшего свое детище завершенным.

— Ты одел его, мастер. Дал ему тело. Я создал мышцы и кости, а ты подарил кожу и лицо. Теперь это будто… будто живое существо.

Взгляд его снова скользнул по рисунку. По подкове решетки, по огромным глазам-фарам, по стремительному хвосту.

— Красиво. Страшно и красиво.

Осторожно опустив лист на подоконник, Кулибин задумчиво произнес:

— Знаешь, а ведь у него нет имени.

— Имени?

— Ну да. Кораблям дают имена. Пушкам. Лошадям. А это… Как мы назовем нашу самоходную коляску?

Кулибин вглядывался в темноту двора, где в недрах покосившегося сарая остывал наш медный зверь. Глубокое кресло, в которое я уместился, понемногу вытягивало из тела напряжение.

— Есть над чем ломать голову? — отозвался я, поглаживая голову саламандры на трости. — Эта штука рычит, коптит небо и распугивает всех окрестных псов. «Змей Горыныч» подойдет идеально. Или, скажем, «Адская жаровня».

Иван Петрович обернулся. На лице его читалась оскорбленная добродетель.

— Злой ты, Григорий. В эту машину вложена душа, ты же говоришь об аде. Имя обязано звучать гордо.

Заложив руки за спину, механик принялся мерять шагами кабинет.

— Посетила меня мысль… Ученые мужи часто называют открытия в честь создателей.

Он замер напротив, набрал воздуха в грудь и торжественно провозгласил:

— «Кулибин-Саламандра».

Чай едва не пошел мне носом.

— Помилуй, Иван Петрович! Пока выговоришь такую конструкцию — язык узлом завяжется. К тому же, моя роль тут скромная: железо твое, я лишь картинку набросал.

— Картинку? — фыркнул он, вздернув брови. — Без твоего эскиза вышел бы очередной огородный монстр. Да и еще заслуга — внешний вид, порода. Моя — пламенное сердце. Мы словно родители: отец и мать.

Я рассмеялся, отставляя чашку.

— Интересно. Стесняюсь спросить, кому из нас отведена роль матери?

Кулибин, оценив подначку, криво ухмыльнулся в бороду.

— Учитывая, кто больше возился с маслом и шестеренками, рожал в муках именно я. Тебе же досталась роль отца: заглянул в люльку, поморщился, буркнул «нос кривой» и удалился рисовать парадный портрет отпрыска.

Смех разнесся по кабинету. Кулибин довольно щурился.

— Ладно, — выдохнул я, утирая выступившие слезы. — Шутки в сторону. «Кулибин-Саламандра» — слишком громоздко. Вообрази: катишь ты по Невскому, тебя останавливает квартальный с вопросом «Что сие есть?». Ты ему: «Сие есть самобеглый экипаж системы Кулибина-Саламандры». К концу фразы служивый успеет выспаться.

— Тогда просто «Саламандра», — тут же нашелся он. — В честь твоего дома. Огонь ее не берет, и сама она — чистый огонь. Звучно. Емко.

— А твое имя? Оно обязано стоять первым.

— Себя я впишу в привилегию как изобретателя механизма. Тебя обозначим художником. Доволен?

Я вспомнил историю с авторучками. Тогда старик точно так же, без спросу, вписал меня в патент, обеспечив солидный доход. Честность Кулибина граничила с патологией.

— Ладно, — кивнул я. — Пусть будет «Кулибин-Саламандра». В качестве рабочего названия. Потом придумаем что-нибудь получше.

Изобретатель довольно потер руки.

— Вот и славно. Завтра же с утра отправлюсь в Департамент мануфактур. Подам прошение на привилегию, пока какой-нибудь ушлый немец идею не перехватил.

Я поморщился.

— Завтра? Иван Петрович, ты сейчас серьезно? Планируешь показать им… то, что стоит во дворе?

— А что не так? — искренне удивился он. — Работает! Едет! Дым идет, колеса крутятся! Чего им еще надобно?

— Работает… — я тяжело вздохнул. — Сооружение — это, прости Господи, взрывоопасный самовар на колесах, собранный на коленке из подручного хлама. Покажи это чиновникам — и тебя поднимут на смех. В худшем случае сочтут умалишенным и отправят лечиться водами.

— Да с чего бы⁈

— А с того, что греется оно, как печь. Воняет, словно кабак после попойки матросов. Трясется так, что у пассажира через версту зубы в крошку сотрутся. Сыро, Иван. Катастрофически сыро.

Я придвинул кресло к столу.

— С демонстрацией спешить нельзя. Застолбить идею — одно, но выкатывать этот агрегат перед людьми — не надо. Предстоит превратить нынешнее пугало в подлинное техническое чудо. При виде экипажа Император должен сгорать от желания прокатиться, вместо того чтобы истово креститься от ужаса.

— И каков план? — он насупился, хотя слушал внимательно. Гордость изобретателя боролась в нем со здравым смыслом механика.

— Работа над ошибками. Прямо сейчас, пока свежи воспоминания, где и что у нее болит.

Я придвинул к себе чистый лист бумаги.

— Садись, Иван Петрович. Займемся лечением твоего зверя. Составим список узлов под замену. В противном случае твоя «Саламандра» сгорит, даже не успев родиться.

Кулибин, тяжело вздохнув, опустился на стул. Он понимал мою правоту.

— Ладно, лекарь. Пиши.

Перо авторучки блеснуло в свете лампы. Насупившийся Кулибин сверлил меня взглядом исподлобья.