— Пиши, пиши, — проворчал он. — Критиковать всякий горазд.

— Речь не о критике, Иван Петрович. Я спасаю твою репутацию. Выкатишь чиновникам это грохочущее ведро — они решат, что ты выжил из ума. Тут и так, знаешь ли, ходят слухи что обо мне, что о тебе.

Перо заскользило по бумаге. Охлаждение, смазка, безопасность, выхлоп — пункты ложились на лист ровными строчками. Я работал молча, не тратя сил на объяснения, благо, многое мы уже обсудили. Главное — зафиксировать техническое задание. Некоторые пункты рождались в процессе написания, некоторые я отбросил сразу же зачеркивая — не в этом экзепляре.

— И последнее, — пробубнил я, ставя жирную точку. — Комфорт.

— Чего? — Кулибин едва не подскочил в кресле. — Какой к бесу комфорт? Это машина, Григорий! Зверь! Он должен реветь и трястись, чтобы вся округа в страхе разбегалась!

— Это экипаж, Иван. Если он станет вытрясать душу на каждом булыжнике, пассажирами станут разве что самоубийцы.

— Пусть не едут! — горячился старик. — Аппарат создан для скорости! Для прорыва! А тебе подавай перины?

— Мне подавай рессоры. И мягкое сиденье.

Спор заглушал завывания ветра за окном. Для человека, выросшего в суровом восемнадцатом столетии, мягкость в дороге казалась блажью, если не пороком. В его мире путь всегда означал боль и испытание, а тряска служила доказательством мощи. Не подбрасывает до потолка на ухабах — значит, ползешь как черепаха. Значит, не чувствуешь скорости.

— Ты еще предложи диван туда водрузить! — язвил он, тыча узловатым пальцем в потертую кушетку в углу кабинета. — И самовар прикрутить! Чтобы чай прихлебывать на ходу и булочками закусывать! Это же механизм, Григорий! Он должен рычать, брыкаться, демонстрировать нрав! Ты же хочешь превратить его в будуар на колесах!

— А почему бы и нет? — парировал я.

Я вспомнил ощущения от моей первой «копейки»: тошнотворный запах бензина вперемешку с дешевым дерматином, ноющая спина и каждый стык асфальта, отдающийся в позвоночнике. И тот контраст, когда я пересел в старенькую иномарку: кресло, обнимающее как старый друг, и дорога, ставшая гладкой, словно стекло.

— Иван Петрович, — сбавил я обороты. — Ты конструируешь фундамент будущего. Грядущее же не терпит страданий. Люди там хотят лететь, и полет этот обязан быть комфортным.

— Баловство! — фыркнул он, правда без прежней уверенности. — Барство. Изнеженность. Русский мужик привык терпеть.

— Пользовать машину будут не мужики. Иная прослойка. Император. Дворяне. Те, кто привык к каретам на мягком ходу. Вытряси твоя машина из них душу — они проклянут ее, какой бы быстрой она ни была.

Кулибин ожесточенно поскреб затылок.

— Император, значица… Если для государя… Ладно. Рессоры поставлю. И резину эту твою на колеса наварю, уговорил. Но диван — перебор! Сиденье обязано быть жестким, чтоб кучер не закемарил!

Исписанный лист перекочевал через стол к изобретателю.

— Вот твой объем работ. Дел здесь на месяц-полтора, не меньше. Зато из ворот выкатится мощный, удобный красавец. Машина, вызывающая зависть, а не ужас.

Старик пробежал глазами по списку, беззвучно шевеля губами. Обида на критику в его взгляде переродилась в глубокую задумчивость, а затем — в инженерный азарт. Сложность задачи — поженить комфорт с грубой механикой — явно заводила его.

— Месяц-полтора… — протянул он. — Долго. Впрочем, ты прав. Делать — так на века.

Листок, сложенный вчетверо, исчез в глубоком кармане кафтана, поближе к сердцу.

— Спасибо, Григорий. Открыл ты мне глаза. Я-то грешным делом решил — победа в кармане, можно ехать. Оказывается, это тока начало пути.

Кряхтя и разминая затекшую поясницу, Кулибин поднялся.

— Пойду. Переночую с этими мыслями. Утро вечера мудренее.

— Ступай, — кивнул я. — Отдыхай.

Старик ушел. Тишина навалилась на плечи вместе с усталостью, которую я гнал от себя весь вечер и ночь. О поездке в усадьбу не могло быть и речи.

Взгляд упал на диван, ставший предметом спора.

Домой не доеду. Батарейка села.

Фитиль лампы утонул в масле, погружая кабинет во тьму. Не раздеваясь, я завалился на кушетку, ощутив щекой прохладу кожи. Сознание выключилось.

На следующий день сон оборвался рывком, словно кто-то дернул стоп-кран. Вместо привычной трели электронного будильника барабанные перепонки ударил грохот окованной железом телеги, проскакавшей по булыжникам Невского. Потолок с паутиной знакомых трещин на штукатурке и аромат остывшего кофе утвердили меня в реальности: тысяча восемьсот девятый год, кабинет Варвары, Ювелирный дом «Саламандра».

Варвара, точно. Раз уж я здесь надо и с подарком решить. До отъезда в усадьбу требовалось раздать задачи мастерам, иначе подарки так и останутся фантазией. Быстро приведя себя в порядок и натянув сюртук, я занял позицию за столом. Перо зависло над чистым листом. В запасе оставалось полтора часа до визита хозяйки — времени в обрез, но для опытного ювелира достаточно, чтобы превратить идею в чертеж. В поместье остались наброски, но у меня была пара идей, проще заново начертить с учетом изменений.

Рука двигалась размашисто, уверенно выводя линии. Первыми шли запонки для Алексея. Воронцов не оценит вычурные побрякушки. Ему требовалась вещь строгая, с двойным дном.

На бумаге проступили жесткие контуры квадратов. Золото здесь требовало особой выделки: зеркальный глянец я отмел, заменив его благородной шероховатостью пескоструйной обработки — мой маленький технологический анахронизм. Заодно и мастеров обучу этому делу. Фактура дикого камня послужит идеальным фоном для вензеля с инициалами Воронцова, залитого глубокой, бархатно-черной русской чернью.

Однако фасад — прикрытие. Под видом монолита скрывался контейнер. На разрезе я показал полость и магнитный замок: крошечные вставки из намагниченной стали, утопленные в стенки. Никаких кнопок или рычагов. Только сдвинув крышку вбок дозированным усилием, можно разомкнуть цепь. Тайник для микрописьма, таблетки или яда — для человека профессии Воронцова такой аксессуар, непроницаемый для чужих глаз, станет бесценным инструментом.

Следом пошла брошь для Варвары.

Здесь требовалась нежность, но закаленная северным характером. Не банальная лилия, а кувшинка — нордический лотос. Тяжеловесное литье я заменил сканью: лепестки из белого золота сплетутся из тончайшей проволоки, напоминая морозный узор на стекле. Это даст цветку воздух и объем.

Ячейки скани заполнит эмаль. Градиент от молочно-белого к прозрачно-голубому создаст эффект живой воды лесного озера. Венчать композицию будет крупная барочная жемчужина неправильной формы.

Главная же изюминка крылась в механике. Статичный медальон — это скучно. Я начертил схему лепестков, закрепленных на кольцевой пружине, спрятанной под жемчужиной. Легкое нажатие и поворот сердцевины по часовой стрелке запустит магию: цветок плавно, с кинематографической грацией, распустится, открывая место для миниатюры. Живая инженерная мысль, воплощенная в металле.

Часы пробили девять, когда я отложил перо. Эскизы вышли ёмкими, дышащими жизнью. Вещи, достойные стоять в одном ряду с «Саламандрой».

Ступени лестницы, ведущей в мастерскую, скрипнули под ногами. Илья и Степан, завидев меня, подскочили с мест.

— Григорий Пантелеич! Редкий гость!

— Дела затянули, — бросил я, расстилая чертежи на верстаке. — Принимайте задачу, орлы. Заказ личный. Для своих. На свадьбу Варваре Павловне и Алексею Кирилловичу.

Мастера склонились над бумагой, вникая в детали.

— Запонки… — присвистнул Степан. — Хитрая конструкция. Пружинка-то здесь нужна тоньше волоса.

— Осилишь?

— Обижаете. Сделаем в лучшем виде. А это… Брошь?

Илья поцокал языком, разглядывая второй лист.

— Эмаль по скани… Тонкая работа. Давно мы таким не баловались, все больше клепаем да шестеренки точим.

— Вот и разомнете пальцы, чтобы моторику не терять, — подытожил я. — Это свадебный подарок. Так что постарайтесь от души.