— Вот такие, — я хмыкнул. — Она летит стрелой. Пороховые газы раздувают «юбку», заставляя свинец врезаться в нарезы. Выше скорость, идеальная стабилизация.

Толстой взял пулю, повертел в пальцах. Лицо его было серьезным. Как опытный артиллерист, он оценил «придумку».

— Цилиндро-коническая… — пробормотал он. — Тяжелая. Вращение будет стабильным…

— Мы сделаем новый ствол под этот калибр. Просеем порох, отобрав лучшие зерна. Мы создадим оружие, достойное этого глаза.

Граф перевел взгляд с пули на прицел, затем на меня. Кажется картинка в его голове начинала складываться.

— Ты хочешь сделать ружье, которое будет бить белке в глаз на шестистах шагах?

— Я хочу создать инструмент, который позволит одному человеку остановить атаку. Убрать генерала, уверенного в своей безопасности.

Брови графа сошлись на переносице.

— Это подло, Григорий. Это охота на людей, а не война. Мы уже обсуждали это.

— А гнать солдат шеренгами на картечь — вершина благородства?

Толстой промолчал. Он смотрел на прицел как на курьез.

— Если ты заставишь эту пулю лететь туда, куда смотрит этот глаз… — медленно произнес он, — это многое изменит. Но пока… пока это только стекляшка на кривой палке.

— Дай мне время. И все будет.

Он выдохнул и протянул пулю обратно, водрузив ее на мою ладонь.

— Время у тебя есть. А вот людей… стрелков, у которых рука не дрогнет убивать исподтишка, придется поискать.

В усадьбу мы возвращались молча. Убедить его не удалось, оставалось надеяться, что зерно сомнения было посеяно.

На следующий день я отправился на занятия с наследниками. Еженедельные поездки в Гатчину превратились из работы в своеобразный ритуал. Оставляя за спиной хмурое небо Петербурга, я переключался на другой режим.

Однако в этот раз идиллия испарилась сразу по прибытии.

Стоило карете встать у дворцовых конюшен, как из-под тулупа Ивана на свет божий вынырнула черная усатая морда.

— Тьфу ты, пропасть! — юный помощник Вани всплеснул руками, выуживая за шкирку угольный комок. — Барин, опять этот черт увязался! Пригрелся на облучке, пока стояли, и молчок.

Доходяга. Мой невольный, наглый питомец, считавший меня своей собственностью, видимо, решил, что путешествие — не повод для разлуки.

— Куда ты, дурень? — я покачал головой, перехватывая теплый комок. — Здесь тебе нельзя.

Первая реакция — раздражение. Животное во дворце — грубейшее нарушение протокола. Однако при виде вспыхнувших глаз подбежавших цесаревичей желание ворчать испарилось.

— Уголек! — восхитился Михаил, протягивая руку, но тут же отдернул ее под строгим взглядом воспитателя.

— Не просто черный, Ваше Высочество, — я передал кота Николаю, который, в отличие от брата, плевать хотел на условности. — Он умный. Заметили дислокацию? На облучке, у спины кучера.

— Там теплее? — догадался Николай, зарываясь пальцами в шерсть мурчащего зверя.

— Именно. Инстинкт сохранения энергии. Любое живое существо ищет источник тепла. Сегодня мы поговорим как раз об этом. О том, как поймать тепло и заставить его работать.

Ситуацию удалось перевести в урок, но периферийным зрением я сканировал Ламздорфа. Генерал стоял в трех шагах. На Доходягу, а заодно и на Николая, он смотрел так, словно цесаревич прижимал к мундиру чумную крысу.

— Полагаю, этому… животному здесь не место, — процедил он сквозь зубы.

Из кармана возник надушенный платок. Жест был театральным: генерал демонстративно отгораживался ароматом лаванды от запаха кота, кучера, да и меня заодно. Смех пришлось сдержать усилием воли.

Доходягу эвакуировали в теплую конюшню, а мы занялись «железным зверем» — действующей моделью паровой машины. О титулах забыли мгновенно. Руки в масле, на щеке Михаила — пятно сажи, манжеты расстегнуты. Мальчишки крутили вентили, спорили, смеялись. В такие моменты в их головах загорались искры понимания.

Но стоило поднять взгляд, как я натыкался на Ламздорфа, который выбрал тактику тотального игнорирования. Отойдя на безопасную дистанцию, он брезгливо наблюдал, как будущие правители России возятся с «грязными железками» под руководством выскочки. Когда я случайно задел край стола и на землю сыпануло угольной крошкой, генерал поморщился, отряхивая невидимую пыль с безупречного рукава. Сняв перчатку, коснувшуюся «оскверненной» столешницы, он небрежно бросил ее на скамейку.

Для него я был дрессированным медведем, пущенным в гостиную потехи ради. Полезная функция, человек без рода и племени.

Разбирая клапанный механизм, Михаил увлекся и неловко дернул рукой. Тяжелая латунная болванка, соскользнув со столешницы, прочертила дугу в траве и стукнулась о сапог Ламздорфа.

Генерал даже не удостоил предмет взглядом. Медленно, с выражением вселенской брезгливости на лице, он отодвинул ногу. Так отступают, чтобы не вляпаться в свежий навоз.

Николай дернулся было поднять, но я опередил.

— Оставьте, Ваше Высочество.

Подойдя к генералу, я наклонился. Лицо оказалось в полуметре от зеркально начищенного сапога. Подняв клапан и выпрямившись, я встретился взглядом с Ламздорфом.

В водянистых серых глазах — пустота. Он смотрел сквозь меня, ожидая, пока лакей уберет мусор и восстановит социальную дистанцию. Платок снова взлетел к носу, возводя ароматический барьер.

В этот момент на меня что-то нашло, я хмыкнул. Кажется мне понятна позиция этого хлыща. Я мог наизусть знать сопромат, цитировать Шекспира в оригинале, огранить лучший камень в Империи. Но для этого надушенного ископаемого я навсегда останусь грязью, пустым местом, входящим через черный ход.

У меня нет той самой бумажки — записи в бархатной книге.

— Урок окончен, — мой голос оповестил прекращении занятия.

Мальчики благодарили, жали руку, Иван тащил сонного Доходягу к карете, но мысли были далеко. Ламздорф не удостоил меня даже взгляда, демонстративно изучая верхушки лип. И так все время.

Всю обратную дорогу, пока кот мирно посапывал на коленях, я гипнотизировал взглядом мелькающие за окном деревья.

Я — человек двадцать первого века. Я знаю цену этим титулам, гербам и генеалогическим древам. Архаика, пыль, фикция.

Но я здесь. В девятнадцатом.

И чтобы проворачивать здесь большие дела, мало быть умным или богатым. Нужно быть «своим». Иметь допуск.

— Глупость, — пробормотал я, почесывая кота за ухом. Доходяга согласно мурлыкнул. — Какая же это пафосная глупость.

Но эта глупость управляла миром. Ламздорф и ему подобные никогда не примут меня, пока я остаюсь для них удачливым ремесленником. Будут вставлять палки в колеса, морщить носы и ждать моей ошибки, чтобы с наслаждением втоптать обратно в грязь.

Мне нужен пропуск в их закрытый клуб, чтобы заставить считаться с собой.

Вернувшись в усадьбу, я, не снимая сюртука, заперся в кабинете.

Чертежи винтовки — в сторону. Расчеты — туда же. Все это важно, но сейчас требовалось иное оружие.

Из нижнего ящика на свет появилась заброшенная папка.

Эскиз «Древа Жизни».

Золото, нефрит, рубины. Сложная, капризная механика.

Теперь линии на бумаге выглядели иначе. Палец скользнул по нарисованному стволу.

— Значит, тебе воняет, генерал? — тишина кабинета поглотила вопрос. — Претит стоять рядом с мастеровым?

Усмешка вышла невеселой.

— Хорошо. Сыграем по вашим правилам. Я сделаю эту чертову игрушку. Вложу в нее всё мастерство.

Умом я понимал, что дворянство — всего лишь социальная мишура, атавизм. Титул не прибавит мне ни ума, ни таланта. По сути, это капитуляция, признание невозможности взломать систему снаружи.

Но как же хотелось увидеть перекошенную физиономию Ламздорфа в момент вручения грамоты и увидеть, как он будет вынужден поклониться. Не мне — титулу.

Теперь это было личное. Хотя нет, кого я обманываю? Ламздорф — всего лишь повод. Руки жаждут дела.