— Добро, Прохор, — бросил я, не сбавляя темпа. — Рука твердая. Выйдет из тебя толк. Иной взрослый так не сможет.

Мальчишка просиял, правда промолчал, боясь сбить дыхание.

Стекло начинало петь. Муть отступала, выпуская наружу прозрачность. Из матовой поверхности, ловя блики ламп, проступали острые ступени линзы.

— Есть! — выдохнул я спустя час, откладывая готовую деталь.

Мы с Прошкой склонились над стеклом. Оно напоминало застывшую рябь на воде после падения камня.

— Проверим? — шепот мальчишки едва прорезался сквозь шум.

Свеча, поставленная за линзой, преобразила сумрак. На дальней стене вспыхнул четкий, режущий глаза круг света.

— Работает. — Я удовлетворенно кивнул. — Одна есть. Осталось сорок девять.

За кирпичной аркой, в соседнем отсеке, кипела своя битва. Прибывшие Илья со Степаном штурмовали медь. Огромные листы красного металла под ритмичными ударами молотков превращались в рефлекторы — гигантские чаши, призванные не упустить ни единого фотона.

— Не так! — гремел бас Степана на подмастерье. — Медь ласку любит, а ты ее дубасишь!

Он перехватил лист, укладывая на деревянную болванку. Удар, еще удар — точно, звонко. Металл покорно прогибался, принимая форму глубокой сферы. Следом вступал Илья, проходясь горелкой и запаивая швы серебром.

В дальнем углу, отгородившись баррикадами из трубок и шестеренок, вел свою войну Иван Петрович Кулибин. Старик колдовал над сердцем механизма — гидравлическим насосом, должным поднимать люстры под купол давлением масла.

— Чертова механика! — долетало из-за верстака. — Кто ж такие допуски ставит? Руки бы оторвать…

Впрочем, ворчание делу не мешало: узловатые пальцы подгоняли детали с точностью, которой позавидовал бы швейцарский часовщик.

— Ну, Иван Петрович, держим оборону? — окликнул я его.

— А? — он поднял воспаленные от напряжения глаза. — Воюю. Манжета травит, собака. Пришлось вываривать в масле по новой. Зато клапана — чудо! Держат намертво.

Он налег на рычаг. Поршень с мягким, сытым чмоканьем ушел вниз, выстрелив из трубки тугой масляной струей.

— Видал⁈ — лицо Кулибина разгладилось. — Сила! Силище!

Оглядывая этот управляемый хаос — искры, стеклянную пыль, масляные пятна — я поймал себя на ощущении странного умиротворения. Здесь рождалось чудо, каждый удар молотка и скрип напильника приближал момент, когда под сводами собора вспыхнет рукотворное солнце.

Повернувшись к станку, я перехватил инструмент поудобнее.

— Прошка, заряжай новую!

Визг стекла снова разрезал воздух. День был в разгаре, конвейер не должен останавливаться. Свет для Бога требовал кровавых мозолей, и мы платили эту цену с радостью.

Стоило последнему подмастерью, зевая, скрыться в темном коридоре, как тяжелый засов встал на место. Мирная суета дня осталась снаружи.

Я переоделся и направился в свою лабораторию. Из стального чрева сейфа на верстак легли чертежи. Долой ажурные люстры и божественное сияние — здесь правили бал стремительные линии. Днем я обеспечивал светом небеса, ночью ковал глаз для Преисподней. Вот такой парадокс.

На свет появились заготовки — диски из редчайшего оптического крона, стекла исключительной чистоты.

— Приступим, — шепнул я тишине.

Шлифовальный станок лаборатории имел иную тональность, чем тот, что был на складе, она, тональность, была низкая, заговорщицкая. Вместо песка в ход пошла алмазная пудра. Цель — создать оптический прибор, систему линз, способную схватить врага за шиворот и притащить его прямо к дульному срезу.

Часы сливались в монотонный ритм: смена абразива, проверка кривизны, снова шлифовка. Стекло грелось под пальцами, требуя деликатности нейрохирурга. Объективу полагалось быть широким — светосильная «воронка» для сумеречной охоты, тогда как окуляр требовал более хитрой геометрии.

С готовыми линзами предстояло поколдовать. Всплыл в памяти старый, полузабытый метод просветления: травление в парах кислот. Тончайшая пленка окислов гасила отражение, делая стекло невидимым. Секунды над склянкой с реактивом тянулись вечностью, пока стекло не подернулось едва уловимой фиолетовой дымкой. Теперь блик не выдаст стрелка.

Следом шел корпус, выточенный из цельного куска латуни — прочная труба, способная выдержать злую отдачу. Внутри — чернение против паразитных засветок, а в фокальной плоскости — прицельная сетка. Тончайший крест, выгравированный алмазной иглой. Точка невозврата.

После нескольких дней кропотливого труда и финальной сборки, юстировки механизма поправок, латунная труба наконец стала похожа на то, что я хотел видеть. Дальняя стена, пойманная в окуляр, прыгнула навстречу, позволяя пересчитать мельчайшие трещины в кирпичной кладке.

Туманным утром было зябко. Мне не терпелось показать свое детище тому, кто смог бы по достоинству оценить его характеристики. Благо, тот сегодня остался ночевать у меня, бывают у него такие деньки. Солнце еще не пробилось сквозь серую вату облаков, но на крыльце меня уже поджидал граф Толстой. Федор Иванович, кутаясь в шинель, выглядел мрачнее тучи.

— Какого… кхм… тебе не спится, мастер? — проворчал он. — И зачем было поднимать меня ни свет ни заря? Опять будем зря жечь казенный порох?

— Хуже, Федор Иванович. Мы попытаемся переписать правила войны.

Я кивнул Ивану, державшему английский штуцер «Бейкер». Выглядело оружие диковато: поверх ствола на мощных стальных кронштейнах громоздилась моя латунная труба.

На полигоне туман стлался по земле, скрадывая расстояния.

— И что это за астролябия? — скепсис в голосе Толстого не раздражал просто из-за того, что уровень моего хорошего настроения у меня был выше его вредности. — Ты звезды считать собрался? В бою эта дура только мешать будет, да и глаз отдачей вышибет.

— Кронштейн стальной, выдержит. А наглазник я сделал мягким, из замши.

Установив штуцер на мешок с песком, я указал на дальний край полигона, где маячил грубый деревянный щит. Триста шагов.

— Видишь цель?

— Вижу пятно.

— А теперь глянь в трубу.

Фыркнув для порядка, граф все же прильнул к окуляру, покрутил настройку фокуса по моему совету и озадаченно хмыкнул.

— Ну, допустим. Щепки вижу. Гвоздь торчит шляпкой. И что с того?

Он оторвался от прицела, подозрительно глядя на меня.

— Григорий, голова у тебя светлая, но в военном деле ты сущий ребенок. Видеть гвоздь и попасть в него из этой кочерги — две большие разницы. — Он хлопнул ладонью по прикладу. — Это штуцер, а не волшебная палочка. Пуля круглая, ствол кривой, порох — дрянь. Дунет ветер — и свинец снесет на сажень. Твоя труба полезна только для того, что она позволит во всех подробностях разглядеть собственный промах.

Крыть было нечем. Он был прав — в своей, устаревшей системе координат.

— Баллистику оптика не исправит, знаю. Но она дает некую возможность.

— Какую? — усмехнулся Толстой. — Пока будешь выцеливать муху через этот телескоп, тебя на штыки поднимут. Или ядром накроют.

— Проверим. Стреляй. В гвоздь.

Пожав плечами, граф отработанными движениями зарядил штуцер. Отмерил порох, с натугой забил пулю в нарезы.

— Смотри, мастер. Учись.

Он припал к прицелу. Выцеливал долго, борясь с дыханием и весом оружия.

Грохот выстрела. Приклад толкнул графа в плечо, а полигон заволокло едким дымом. Пришлось ждать, пока ветер разгонит гарь.

Мы подошли к щиту. Пробоина зияла в ладони от гвоздя.

— Ну? — Толстой торжествующе обернулся. — О чем я толковал? Видел гвоздь, а продырявил доску. На такой дистанции пуля гуляет, как пьяная девка. Бесполезна твоя труба.

Я провел пальцем по краям отверстия.

— Бесполезна, если швыряться круглым свинцом. И использовать порох, который горит через раз. — Развернувшись к нему, я продолжил: — Ты прав, Федор Иванович. Сейчас это дорогая игрушка. Но прицел — это всего лишь глаз. Нам нужны еще и крылья.

Из кармана я извлек сверток. На ладони лежал вытянутый снаряд с остроконечной головой, желобками на боках и полостью в донце. Пуля Минье.