— Вот так-то, господа, — я расхаживал по кабинету, выбивая каблуками ритм атаки. — Степан, твой фронт — медь. Нам нужен лучший прокат Империи. Никаких каверн и раковин. Проверяй каждый лист лично, на зуб, на звук, как угодно. Илья, готовь абразивы. Нам предстоит полировать стеклянные глыбы до состояния слезы девственницы. Иван Петрович, — я повернулся к изобретателю, — с вас расчет гидравлики. Поедем на литейный двор, будем заказывать цилиндры. Ошибки в расчетах быть не должно, давление там будет чудовищное.

Усадьба закипела, превращаясь в муравейник. Кулибин для проформы недовольно проворчал о том, что сейчас мог бы свою машину делать, но заказ его заинтересовал. Уверен, что-то он применит и в своем авто. Илья с Прошкой инспектировали складские запасы стекла, звеня банками и склянками. Я чувствовал себя наполеоновским маршалом, чья армия только что получила приказ о генеральном наступлении.

Производственная идиллия прекратилась с заходом солнца.

Властный удар дверного молотка заставил Кулибина осечься на полуслове. Так стучит власть. В холле стоял офицер фельдъегерского корпуса. Мундир его был сер от грязи, лицо осунулось от бессонной скачки, но спина оставалась прямой. Без лишних поклонов и приветствий он протянул мне пакет из ворсистой бумаги, крест-накрест перевязанный пеньковым шпагатом.

На красном сургуче не было императорских вензелей, только пометка «Лично в руки».

Отправляя курьера на кухню, чтобы его накормили, я заперся в кабинете и сломал печать. Пакет был тяжелым, распухшим от вложенных бумаг. Сверху лежало письмо, написанное крупным, размашистым почерком. Буквы стояли как в строю, без аристократических завитушек и каллиграфических реверансов. Так пишут люди, привыкшие подписывать указы.

'Мастер Григорий Пантелеич.

По высочайшему повелению Государя Императора, я назначен главой Особой комиссии для ревизии горных заводов. Сейчас в пути. С вашими предварительными выкладками, переданными мне перед отъездом, ознакомлен. Признаю: ум ваш остер, а глаз видит то, что скрыто от многих'.

Пробежавшись по тексту, заметил в конце подпись: Ермолов.

Я тяжело откинулся в кресле, чувствуя, как радость от лаврского триумфа вытекает из меня по капле, сменяясь горьким разочарованием.

Алексей Петрович Ермолов.

Для современников, для всего 1809 года — это тридцатидвухлетний «желчный» бретер с римским профилем. Его язвительные остроты в адрес тупиц-начальников передают шепотом в гвардейских казармах. Герой недавней бойни при Прейсиш-Эйлау, где его конная артиллерия в упор расстреливала французские колонны, спасая армию от разгрома. Неудобный человек, который смеет не кланяться Аракчееву и смотреть волком на Тильзитский мир.

Но я-то знал больше. Я смотрел на эту подпись и видел глыбу, которой только предстояло вырасти.

Я знал, кем он станет.

Передо мной лежал автограф будущего «проконсула Кавказа», человека-легенды. Его имя через десять лет будут произносить с трепетом от Тифлиса до Дербента. Того Ермолова, о котором Пушкин напишет: «Смирись, Кавказ: идет Ермолов!». Грозного администратора, кумира солдат и «сфинкса», на которого будут с надеждой смотреть будущие декабристы. Это был титан, созданный для великих войн и перекройки границ Империи, человек, способный одной волей удерживать целые народы.

И вот этого титана Александр Павлович отправил… считать ворованные пуды на Урале.

Мой доклад, который должен был стать бомбой под фундаментом коррупции, Император использовал как дымовую завесу. Увидев чудовищные цифры хищений и подпись Кусовникова, у которого явно были свои покровители, Государь, не побоюсь этого слова, струсил.

Вместо того чтобы ударить в голову гидры здесь, в Петербурге, арестовать высокопоставленных воров и выжечь гниль каленым железом, он выбрал тактику иезуита.

Александр убивал двух зайцев одним выстрелом. С одной стороны, создавал видимость кипучей деятельности — вот, мол, послан строгий ревизор, герой войны, мы не дремлем. А с другой — изящно избавлялся от опасного и слишком популярного в войсках генерала. Ермолов в Петербурге мозолил глаза. Он был слишком честен, слишком громок, слишком русским в этой офранцуженной толпе придворных льстецов. Его боялись. А теперь, за тысячи верст от Зимнего, в уральской глуши, этот лев будет бессильно рычать на проворовавшихся приказчиков, тратя свой полководческий дар на борьбу с приписками и усушкой.

Это была почетная, замаскированная под государственное поручение, но ссылка. И я, сам того не ведая, дал Императору идеальный повод для нее.

А может я чего-то не знаю? Я ведь со своей колокольни смотрю, а общей картины не вижу. Или все же я прав?

Александр отправил честного, прямого, бескомпромиссного солдата, «бульдога» русской армии — на периферию, классический «слив» неудобной фигуры.

Уральские заводчики и местные чиновники — это не столичные паркетные шаркуны, падающие в обморок от косого взгляда. Там крутились миллионы, там действовали свои законы, своя тайная полиция и свои наемные убийцы. Тайга большая, медведь хозяин. Убрать ревизора на охоте, устроить несчастный случай на шахте или подсыпать мышьяка в наливку — рутина для местных «князьков». Мне стало до боли жаль этого сурового человека, которого превратили в разменную монету.

Я вернулся к тексту. Строки письма скакали перед глазами от сдерживаемой ярости. Ермолов докладывал обстановку, как с передовой:

«Перед отъездом я затребовал журналы плавок за прошлый год. И в архиве двора „внезапно“ случился пожар. Сгорело ровно то, что я просил, ни страницей больше. Мастера молчат, запуганные до икоты, рабочие смотрят в пол».

Я перевернул страницу.

«Мне нужен ваш ум, мастер. Я — солдат, я понимаю в артиллерии, в людях, в лошадях. Но эти бумажные крысы плетут интриги. Я изъял ведомости, которые они в спешке не успели предать огню. Посылаю их вам. Прошу проанализировать их вашим „ювелирным“ методом. Мне нужны факты. Вопиющие несостыковки. Цифры, которые я смогу положить перед ними на стол, как заряженный пистолет, прежде чем отдать приказ об аресте. Жду ответа с тем же курьером».

На столе передо мной высилась горка бумаги, исписанной мелким канцелярским почерком. Столбцы цифр, пуды, золотники, расходы на уголь, на фураж… Еще час назад я был вдохновенным творцом, готовившимся залить храм божественным светом, был почти Микеланджело. Теперь меня макнули лицом в земную грязь, в копоть казнокрадства и подковерных войн.

Я перестал быть архитектором света. Теперь я был наводчиком артиллерии. Глазами Ермолова. От того, насколько точно я укажу цель, зависела жизнь самого генерала. Если я ошибусь, его сожрут. Система перемелет героя 1812 года и не поперхнется.

Подойдя к окну, я отдернул штору. Сумерки сгустились над усадьбой, превратив сад в графичный черно-белый набросок. Где-то там ждет ответа Ермолов. Я зажег лампу Арганда, выкрутив фитиль на полную мощность, и пододвинул к себе первую ведомость, чувствуя знакомый зуд в пальцах.

— Ну что ж, господа уральские золотопромышленники, — прошептал я, беря в руки лупу. Набалдашник-саламандра хищно блеснул в свете лампы. — Против вас играет старый ювелир. А мы умеем находить микроскопические трещины даже в самом идеальном с виду алмазе.

Добровольное заточение превратило лабораторию в склеп. Спертый воздух, настоянный на бумажной пыли, оседал горечью на языке, заставляя то и дело тянуться к графину с водой. Внешний мир, отсеченный массивной, обитой железом дверью, дразнил звуками жизни: где-то вдалеке перекликались кузнечные молоты, звонко брехали на пролетающих ворон борзые. Здесь же, под низким сводчатым потолком, время застыло в мертвом царстве арифметики.

Столешницу погребло под грязно-белым оползнем уральских депеш от Ермолова. Пухлые ведомости, журналы плавок с рыжими пятнами сургуча, бесконечные акты списания — бюрократическое болото, созданное, чтобы утянуть на дно любого чужака. Час за часом я просеивал эту макулатуру, выискивая малейшую трещину или сбой, за который можно зацепиться ногтем.