Я смотрел вслед удаляющемуся Сперанскому, задумчиво поглаживая саламандру на трости. Мне предложили стать главным геральдмейстером грядущей победы.

От таких вызовов не отказываются.

На следующий день мысли о задании Сперанского я отложил в сторону, нужно было собрать все свои идеи касательно освещения собора. Приоритет сейчас имеет церковный заказ. Усадьба на двое суток превратилась в келью затворника.

Кабинет утонул в бумажном море: паркет устилали чертежи Старова. Ползая на коленях по хрустящим, пахнущим вековой пылью листам, я изучал скелет здания. Палец скользил по изящной дуге свода, а губы кривились в усмешке. Старик был гением, бесспорно. Безупречная математика в камне, чистота замысла… которую потомки превратили в гигантскую коптильню.

Прежде чем вживлять в собор новое сердце, требовалось понять его устройство. Услышать, как он дышит.

— Прошка! — позвал я ученика, не поднимая головы от ватмана. — Тащи глину, доски и лучину! Будем строить.

Мальчишка, давно смирившийся с моими странностями, мигом приволок все необходимое. Стол накрыла ветошь, и мы принялись возводить грубый макет, лишенный внешнего лоска, зато с идеальными пропорциями внутри: зияющие проемы дверей внизу, узкие щели окон в барабане купола. Сырая глина наполняла кабинет запахом речного ила.

— А теперь — огонь, — скомандовал я, едва макет подсох.

Дымовые шашки — простейшая смесь селитры, сахара и влажных опилок — заняли места внутри глиняного храма. Чиркнуло огниво.

Зашипев, «кадило» выплюнуло клуб густой белесой взвеси. Дым заполнил пространство макета, но вместо того чтобы устремиться к небесам, лениво завис, медленно оседая и покрывая стены грязно-серым налетом. Верхние бойницы пропускали наружу жалкие, сиротливые струйки. Да уж.

Саламандра на набалдашнике моей трости стукнула по глиняному своду.

— Гляди, Прохор. Собор сейчас — та же бутылка, заткнутая пробкой. Горячий воздух, напоенный гарью, рвется вверх, ударяется о холодный купол, стынет и, потяжелев, рушится обратно на головы молящихся. Это испорченная печная труба, которая коптит сама себя.

Прошка, раскрыв рот, глядел на задыхающийся в дыму макет. Про церковный заказ он был в курсе, поэтому с огромным интересом разглядывал «сооружение».

— И как быть, Григорий Пантелеич?

— Нам нужна тяга. Как в хорошем камине.

Штихель врезался в основание модели, прорезая новые воздухозаборники. Следом я безжалостно расширил окна в куполе, превращая их в полноценные вытяжные шахты.

— Снизу заходит холодный и свежий. Сверху вылетает горячий и отработанный. Термодинамика, отрок. Закон природы, который нельзя подкупить ни чином, ни молитвой.

Повторный опыт сразу изменил картину. Дым прекратил бесцельное кружение, сбился в плотный жгут и, набрав скорость, рванул вверх, вырываясь из купола подобно дыханию вулкана. Макет очистился за считанные секунды. Камень начал дышать.

— Запоминай, — я отбросил инструмент, вытирая руки тряпкой. — Это фундамент. Сначала учим здание дышать, потом даем свет. Иначе будем подсвечивать копоть.

Разобравшись с тьмой материальной, можно было браться за материи тонкие. Заперевшись в лаборатории, я разложил на столе фолиант Афанасия Кирхера. Старый иезуит знал толк в оптических иллюзиях; его схемы зеркал и камер-обскур даже спустя столетия выглядели дерзко.

Первая мысль была очевидной. Зачем изобретать солнце, если можно украсть его у неба?

— Вариант первый: «Божественный луч», — пробормотал я, хватая авторучку.

Воображение нарисовало картину. Утренняя служба. Полумрак нефа. И вдруг, в кульминационный момент литургии, с купола падает столб света. Он стоит, не рассеивается, он словно колонна из расплавленного золота. Луч медленно дрейфует по храму, выхватывая из темноты то лик святого, то блеск наперсного креста.

— Гелиостат.

На бумаге рождался механизм: за каждым из двенадцати окон барабана встанет поворотная рама с полированным медным зеркалом. Система тяг и шестеренок, завязанная на точный часовой механизм, заставит зеркала отслеживать движение светила. Двенадцать «подсолнухов», жадно ловящих каждый луч.

Все пучки сводятся в одну точку — в центр купола, где их ждет массивная линза из горного хрусталя. Она соберет разрозненную энергию в один мощный удар света, направленный вертикально вниз.

Но свет невидим, пока не встретит преграду. Вспомнилось детство: лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели в пыльном сарае. Здесь пыль будет благородной. В карнизах спрячутся жаровни с ладаном; восходящие потоки теплого воздуха подхватят ароматный дым, вынося его прямо под линзу. И свет обретет тело.

Красиво. Театрально. И совершенно бесполезно после заката.

Ручка снова заскользила по бумаге, выстраивая схему для вечерней службы. Здесь требовался иной подход. На уровне второго яруса, в скрытых нишах, встанет батарея моих ламп Арганда с централизованной подачей масла. Никакого слепящего огня, бьющего в глаза прихожанам.

Лампы будут светить вверх. В каждом углублении купола расположатся параболические рефлекторы — вогнутые зеркала, собирающие свет и отражающие его обратно на свод. Купол перестанет быть черной бездной, нависающей над головой. Он сам станет источником мягкого, рассеянного сияния. Прихожане не увидят фитилей и масла — только чистое свечение, словно небеса разверзлись перед рассветом.

Я откинулся на спинку кресла, разглядывая чертеж. Изящно. Знания семнадцатого века, технологии восемнадцатого и инженерная наглость девятнадцатого. Идеальный синтез.

Однако сомнения ломали настрой. Погода. Одной тучи хватит, чтобы мое «небесное чудо» превратилось в тусклый фонарик. Ставить успех всего предприятия в зависимость от капризов петербургского неба?

Лист с «Божественным лучом» я отложил. Нужно решение, которое не знает осечек. Радикальное решение. Да, это элегантно, красиво, но слишком зависимо от капризов питерского неба. Митрополит требовал чуда, а не участия в метеорологической лотереи. Требовалось решение, работающее всегда, невзирая на время суток и облачность.

Откинувшись на жесткую спинку стула, я вгляделся в пляшущее пламя лампы Арганда. Огонь. Вся история цивилизации — хроника его приручения. Один шаг я уже сделал, внедрив эту лампу. Но что, если шагнуть дальше? Создать пламя, которое светит, но не греет и не коптит?

На краю сознания мелькнули обрывки университетских лекций. Свет Друммонда. Кальциевый свет. Технология, казавшаяся в моем времени безнадежной архаикой, здесь была сродни огню Прометея.

— Прохор, — не оборачиваясь, бросил я. — Сходи-ка в кладовую. Найди самую тонкую медную проволоку и кусок негашеной извести, что осталась от ремонтных работ поместья. Только руками не хватай, возьми щипцами.

Дремавший в углу мальчишка встрепенулся и исчез за дверью. Через минуту на огнеупорной плитке лежал белый, пористый обломок. Отрегулировав подачу воздуха, я направил синее, гудящее жало горелки на кусок породы.

Сначала камень сопротивлялся, лишь накаляясь, но термодинамика взяла свое. Известь начала оживать. Сначала проступило робкое вишневое свечение, быстро перешедшее в алое, затем в желтое, пока, наконец, материя не сдалась, вспыхнув ослепительным, нестерпимым для глаз белым сиянием.

Прошка ахнул, заслоняясь локтем. Лабораторию залил ровный, мертвенно-белый свет, рядом с которым живое пламя масляной лампы казалось грязным желтым огарком. Ни дыма, ни копоти — только чистый, стерильный поток фотонов, уничтожающий любые тени. Огнеупорная плитка под камнем, не выдержав жара, с треском лопнула.

— Словно светляк, барин, — прошептал мальчишка, глядя на сияющий камень сквозь растопыренные пальцы. — Только злой. Он не сгорит?

— Он не горит, ученик. Он вопит от боли. И крик его становится светом.