Вроде бы пришел к нужной идее. Но что-то меня коробило. Прошка уже пошел спать, а я все никак не мог понять что меня смущает.

Рассвет застал лабораторию в состоянии, напоминающем ставку перед генеральным сражением. Три листа ватмана, придавленные кусками яшмы, оккупировали стол. Три стратегии, три философии, три варианта будущего для Троицкого собора. Глотая остывший, вязкий чай, я чувствовал себя полководцем, склонившимся над картой. Ошибка в выборе плана атаки будет стоить мне репутации, а казне — миллионов.

Первый ватман — «Солнечный луч» — манил изяществом. Палец скользнул по схеме гелиостатов, повторяя кривую фокусирующей линзы. Столб живого света, пронзающий храмовый сумрак. Божественно. Однако один взгляд в узкое, зарешеченное окно остужает пыл. Небо над Петербургом вносило коррективы.

— Поэзия, — с досадой поморщился я. — Но что докладывать митрополиту, если на Пасху зарядит дождь? Лотерея, какая-то.

Внимание переключилось на следующий чертеж. Вот оно, истинное чудо. Огонь из пустоты. Взгляд зацепился за синее, ровное пламя спиртовки. Если масштабировать этот эффект, заставить реветь мощные форсунки под куполом, если раскаленная добела известь взорвется светом… Золотые оклады икон вспыхнут, а паства встанет на колени.

Но какова цена? Один дефектный стык в газопроводе и все…

Стены собора, разлетающиеся каменной шрапнелью, и огненный гриб, встающий над Лаврой. Вместо храма света я рисковал возвести самую помпезную пороховую бочку в истории империи.

Взгляд переместился на «Небесную реку». Ладонь разгладила плотную бумагу. Гидравлика, оптика, механика. И все с ювелирной точночтью. Сложно, дорого, зато абсолютно управляемо. Каждый узел поддается проверке, каждая деталь дублируется. Никакой случайности. Палец прошелся по схеме поршней, по линиям маслопровода, питающего лампы, по эскизу пульта, напоминающего органную консоль.

Разумный, безопасный и основательный путь. Рука уже потянулась к ручке, чтобы завизировать проект, признав его победителем и замерла.

Какая-то заноза в сознании мешала поставить точку. Мысль, застрявшая на периферии, не давала покоя. Три проекта крутились в голове.

Каждый хорош, и каждый ущербен. В первом нет надежности. Во втором — безопасности. В третьем… души? Слишком механистично. Это будет великолепное освещение, качественное решение, но не чудо. А заказчик требовал именно чуда.

Я поднял том Кирхера. Книга раскрылась наугад, явив гравюру «магического фонаря» — прадедушку всех проекторов. Рисунок на стекле, линза, стена. Игрушка. Ярмарочный фокус.

Но что, если…

Синтез. Объединить лучшее, отсечь лишнее.

Чистый лист лег поверх отвергнутых планов. Рука, едва поспевая за мыслью, вывела заголовок:

«Вариант 4. Синтез. Храм-театр».

Перезвон лаврской звонницы накрыл меня еще у Святых ворот. Сжимая рукоять трости я шагал по брусчатке, в сопровождении Вани. Я нес «оружие», мой арсенал помещался в одном пухлом саквояже: глиняный макет, опытная линза и, разумеется, тубус с ватманом, на котором был расчерчен проект «Храма-театра».

В приемной митрополита меня быстро проводили к Амвросию. Встреча была назначена очень быстро, стоило только мне сообщить ему о предоставлении эскиза проекта. Кроме самого Амвросия и казначея, в кабинете присутствовали еще двое старцев. Они сидели неподвижно и смотрели на меня с давящим вниманием. Так, наверное, инквизиторы разглядывают еретика перед тем, как показать ему инструменты.

— Проходите, мастер Григорий, — голос митрополита был спокойным. — Отцы желают услышать о ваших… изысканиях.

Поклонившись ровно настолько, сколько требовал этикет, я выпрямился, опираясь на трость.

— Ваше Высокопреосвященство, прежде чем рассуждать о природе света, дозвольте продемонстрировать вам природу тьмы.

Старцы недовольно переглянулись.

На массивный дубовый стол лег глиняный макет собора. Нехитрая демонстрация с зажженной паклей сработала безотказно. Сизый дым, запертый под миниатюрным куполом, клубился, не находя выхода, наглядно демонстрируя удушье, царящее в настоящем храме. Стоило мне открыть спроектированные продухи, как тяга подхватила сизые клубы, вытягивая их в струну и унося вверх. Гранитные лица старцев дрогнули, в глазах мелькнул интерес. Наглядность — универсальный язык, понятный даже тем, кто мыслит категориями вечности.

— Дыхание храму вы вернете, — нарушил паузу Амвросий, постукивая пальцем по столешнице. — А что со светом?

— Обычное освещение — это удел лавок и трактиров, владыка. Храму нужен свет, достойный его величия. Мое предложение состоит в том, чтобы превратить собор в единый организм. В древний театр, где главную роль исполнит Божественное сияние.

На столе развернулся лист ватмана. Я начал с фундамента — часть проекта «Небесная река». Палец скользил по линиям чертежей, пока я объяснял механику гидравлических подъемников. Хоросы должны всплывать плавно, подобно Ноеву ковчегу на водах потопа, повинуясь скрытой силе. Следом пошло описание централизованного маслопровода — кровеносной системы здания, избавляющей служителей от беготни с кувшинами. Эта часть, сугубо практическая и «земная», вызвала одобрительное перешептывание. Механика была им близка, что немного удивляло.

— Однако это основа, — я позволил себе легкую улыбку. — Теперь пришло время нарастить ее.

По моей просьбе келейник задернул тяжелые бархатные шторы, и кабинет утонул в полумраке. Чиркнув огнивом, я пробудил фитиль в лампе Арганда. Слабый огонек дрожал, пока перед ним не встала ступенчатая линза, мое главное оружие. Стекло, словно жадная воронка, собрало рассеянные фотоны в единый кулак. Тьму разрезал ослепительно белый луч, ударивший в противоположную стену, высветив каждую трещинку на штукатурке. Старцы отшатнулись, прикрывая глаза ладонями, словно от вспышки молнии.

— Каждая лампада станет источником такого луча, — мой голос в темноте звучал увереннее. — Управление светом перейдет к оператору в ризнице. На начале службы — мягкое, рассеянное сияние. При чтении Евангелия — концентрация всех лучей на аналое, создающая столп света, нисходящий с небес.

Из недр саквояжа на свет (точнее, в темноту) появился «магический фонарь», собранный накануне из подручных материалов. Щелчок заслонки, и сквозь стеклянную пластину прошел свет. На стене, прямо над головой казначея, возник сияющий, чуть подрагивающий крест.

— Вообразите, — я понизил голос. — Самые торжественные моменты литургии. Под сводами купола, в дымке ладана, проступают едва заметные, плывущие образы, сотканные из света тени. Сонмы ангелов, беззвучно совершающие свой круговорот над головами прихожан.

— Бесовщина… — прошелестел шепот из угла, правда властный жест Амвросия пресек возмущение.

— Владыка, вы искали чуда. Света, не рожденного огнем.

Настал черед финального аккорда. На столе звякнуло стекло. Я извлек из ларца две пластины: прозрачную и насыщенно-рубиновую, тяжелую на вид.

— Никакого колдовства. Наука божьего мира. Соли золота, навеки вплавленные в стекольную массу. Светильники будут оснащены поворотным механизмом с такими фильтрами.

Рубиновое стекло перекрыло путь лучу. Кабинет мгновенно трансформировался, залитый тревожным багрянцем. Мы словно оказались внутри гигантского граната или в центре кровоточащего сердца. Эффект был физическим — воздух стал тяжелее.

— Страстная седмица, — комментировал я, наблюдая за реакцией. — Храм погружен в скорбный, кровавый сумрак, давящий на плечи. А затем наступает Пасха. Оператор поворачивает рычаг.

Я резко убрал фильтр.

— И храм взрывается торжествующим, кристально белым светом! Мы будем управлять воздухом. Свет станет частью молитвы, ее видимым воплощением.

Старцы молчали. Ошеломление явно читалось на их лицах. Я постарался уйти от дешевых спецэффектов, сконцентрировал суть техзадания в «широких мазках». За пять минут они увидели три невозможных вещи: послушный луч, светящийся образ и меняющийся цвет пространства. Для людей начала девятнадцатого века это граничило с откровением.