Финальная сборка напоминала коронацию. Пути назад нет.

Шар занял трон на вершине штока. Палладиевый сокол обнял сферу крыльями, словно защищая драгоценное яйцо. Львы, крокодил, нефритовое основание — пазл сошелся с дорогим, мягким щелчком.

Последние винты затянуты.

На верстаке возвышался подлинный артефакт власти. Тяжелый, холодный, пугающе завершенный. Зеленая бездна нефрита, лунный блеск палладия, жар золота и таинственная глубина хрусталя, в которой дремала буря.

— Испытания, — голос прозвучал хрипло.

Лист плотной бумаги лег на стол. Пламя свечи, дымящаяся лужица красного сургуча, запах смолы и казенных тайн.

Потные ладони вытерты о фартук. Сердце колотилось в горле, отдаваясь звоном в ушах. Месяц жизни. Убитый хронометр Арнольда. Нервы, натянутые как струны. Все ради одного нажатия.

Палец лег на рукоять — крошечную фигурку человека в восточном халате.

— Смотри, Проша. Не моргай.

Нажатие.

Вместо механического движения произошел взрыв, срежиссированный с точностью до миллисекунды.

Резкий, упругий удар передался в палец. Шар дрогнул. Расчетная вибрация подняла со дна золотую взвесь. Тысячи искр взметнулись вихрем, мгновенно скрывая пирамиды за стеной хаоса. Песчаная буря в стеклянной клетке.

Одновременно сокол сорвался в атаку. Крылья, секунду назад покоившиеся на шаре, ударили вниз, ломая геометрию. Из наседки птица превратилась в падающий камень, в хищника за миг до убийства. Синие сапфировые глаза сверкнули холодной яростью.

Внизу кипела своя жизнь. Крокодил ожил. Тело, собранное из сотен чешуек, изогнулось текучей, ртутной волной. Зверь скользнул в сторону, освобождая путь штампу, — движение вышло тошнотворно-естественным.

Львы по бокам синхронно распахнули пасти. Красные языки рубинов выстрелили наружу — беззвучный рык стражей, приветствующих волю хозяина.

И сквозь этот расступившийся строй, из недр постамента, вниз ударил золотой диск.

Штамп вошел в горячий сургуч глубоко, властно.

Я замер, удерживая давление. Золото в шаре бушевало, скрывая секреты механизма от любопытных глаз.

Рука ушла вверх.

Обратный ход завораживал еще сильнее. Мощные пружины потянули механизм домой. Печать скрылась в недрах. Крокодил лениво, но неотвратимо вернулся на пост, перекрыв вход хвостом. Сокол, взмахнув крыльями, снова сел на вершину, превратившись из агрессора в хранителя. Львы спрятали рубиновые жала.

В шаре медленно, гипнотически кружась, оседала золотая пыль. Буря стихала, и сквозь редеющую мглу проступали очертания вечных пирамид.

Три секунды. Расчет оказался верным.

— Господи… — Прохор забыл закрыть рот. — Григорий Пантелеич… Это ж… и вправду магия!

Взгляд упал на оттиск. На красном сургуче застыл идеальный герб. Лев, баран, крокодил, девиз — четкость до мельчайшей засечки. Сургуч еще не остыл, но уже хранил отпечаток власти.

Улыбки не было.

Я прислушался к тишине подвала, эхом отражавшей щелчки остывающего металла.

Слух резанул едва уловимый диссонанс — фальшивая нота скрипки в финале увертюры.

— Еще раз, — сухо бросил я.

Нажатие стало медленным, анализирующим каждый сустав.

Щелк-шшш-клац.

— Слышишь?

— Чего слышу? — Прохор таращился как на умалишенного. — Шелестит, будто шелк! Идеально же!

— Левый лев. Закрытие пасти.

Ухо почти коснулось холодного нефрита.

Клац.

Микроскопический звук. Металл о металл. Чуть звонче, чем нужно. Жестче, чем у правого брата.

— Зубы клацают. Люфт в шарнире челюсти. Либо пружина перетянута на полвитка, давая избыточный импульс возврата. Кулачок бьет по упору.

— Григорий Пантелеич, побойтесь Бога! — взмолился подмастерье. — Кто это услышит⁈ Там сургуч трещит, пружины гудят! Князь увидит золото, бурю и забудет собственное имя! Это шедевр!

— Я услышу, Прохор.

Плечи налились свинцом.

Любой современник назовет эту печать чудом. Ювелир же знает: удар металла о металл порождает наклеп. Тысяча циклов — и на упоре возникнет вмятина. Пять тысяч — появится видимый люфт. Десять тысяч — и челюсть заклинит. Моя цель — памятник мастерству, способный пережить века.

— Брак.

Прохор застонал, закрыв лицо грязными ладонями.

Лампа придвинулась вплотную к верстаку. Жар пламени ударил в лицо, высушивая кожу, но это лишь бодрило.

Задача: разобрать левого льва. Снять ось, рискуя расколоть рубин. Вынуть пружину. Вклеить на упор крошечный, невидимый глазу демпфер. Он погасит инерцию. Он сделает закрытие пасти беззвучным, мягким, вечным.

Взгляд вернулся к печати. Золотая пыль в шаре осела. Пирамиды стояли незыблемо, равнодушные к моим терзаниям.

Лев щелкнул зубами еще раз, словно издеваясь над перфекционизмом создателя.

Ты станешь безупречным. Или отправишься в переплавку.

Заливая верстак мертвенно-белым светом, в котором золото казалось холодным и чужим, фитиль лампы Арганда издавал змеиное шипение. Сгорбившись над своим творением, я превратился в слух.

Податливая рукоять ушла вниз. Безупречно отработала кинематика: сокол камнем рухнул в атаку, крокодил скользнул в сторону, тяжелая печать опустилась. Стоило убрать палец, как пружины потянули фигуры на исходные позиции.

Щелк.

Левый лев.

Чего тебе не хватает для счастья?

Ответ был очевиден. Демпфера. Примитивного амортизатора, способного погасить кинетическую энергию удара.

Однако установка прокладки требовала полной разборки узла.

Взгляд скользнул по фигурке, отлитой из золота и отполированной до зеркального блеска. Челюсть держалась на оси толщиной с человеческий волос, проходящей сквозь подшипник — крошечное кольцо из природного рубина. На сверление этого камня ушло три ночи и десяток испорченных заготовок. При всей своей легендарной твердости, корунд обладает предательской хрупкостью стекла. Малейший перекос пинцета, лишний грамм усилия или дрогнувшая рука гарантированно расколют камень. Вместе с кристаллом неизбежно даст трещину и моя репутация: переделка узла с нуля сожрет еще неделю, которой у меня нет.

Пройдясь по лаборатории, я попытался разогнать кровь в затекших ногах. Стены давили, воздух казался безнадежно спертым. Оставить как есть? Никто ведь не заметит.

«Кроме меня», — отозвался внутренний голос, испорченный перфекционизмом двадцать первого века.

Вернувшись к столу, я водрузил на нос бинокуляры собственной конструкции. В пальцы лег самый тонкий пинцет, губки которого пришлось затачивать тщательнее.

— Ну, с Богом. Или с физикой.

Лев, обмотанный мягкой замшей во избежание царапин, оказался зафиксирован в зажиме. Луч лампы ударил точно в ухо зверя, высвечивая торец оси.

Никакого тремора. Глубокий вдох, задержка дыхания — старая, теперь уже, привычка. Пульс замедлился, превращая инструмент в продолжение нервной системы.

Кончик пинцета коснулся стопорного кольца, размером уступающего маковому зерну. Легкое движение — кольцо, спружинив, послушно легло на салфетку.

Теперь ось. Выдавливать приходилось микрон за микроном. Сталь скользила внутри рубина. Отклонение хотя бы на градус — и камень лопнет. Кровь стучала в висках тяжелым молотом.

Тук-тук-тук.

Кончики пальцев ощутили сопротивление материала. Металл упирался. Слишком плотная посадка, допуски минимальные.

Пот заливал глаза, грозя ослепить в самый неподходящий момент, но оторвать руки ради того, чтобы вытереть лоб, было невозможно. Соленая капля, сорвавшись с кончика носа, нацелилась прямо в открытое нутро механизма.

— Только посмей, — прошипел я сквозь сжатые зубы.

Резкий рывок головой отбросил влагу на пол.

Последнее усилие — и ось вышла. Освобожденная челюсть безжизненно повисла на возвратной пружине. Отцепить её было делом техники.