Выточить шар снаружи — задача для подмастерья. Выбрать его изнутри, оставив стенки в полтора миллиметра и не расколов заготовку от внутренних напряжений — это вызов.

Кристалл зажат в цангу. Алмазный бур под струей воды вгрызся в камень. Высокий, противный визг умирающего кварца заставил заныть зубы. Вода, смешанная с каменной пылью, стекала в поддон молочно-белой жижей.

Час за часом бур выбирал нутро, пока стенки проверялись на просвет. Одно неловкое движение, локальный перегрев — и хрусталь брызнет осколками, острее бритвы.

Когда сфера стала полой и прозрачной, похожей на готовый лопнуть мыльный пузырь, пришло время начинки.

— Египет, — пробормотал я.

Под окуляром ждал отрезок золотой проволоки толщиной со спичку. Сырье, из которого предстояло вырезать вечность.

Пирамиды Хеопса, Хефрена и Микерина. Примитивная геометрия, убивающая масштабом. Штихель, заточенный в иглу, резал грани. Под увеличением золото казалось рыхлым, словно губка, требуя агатового полировальника для придания граням зеркального блеска.

Сфинкс стал главным испытанием.

Тварь требовала лица. Размером с пылинку, но с характером. Дыхание замерло. Сердце рухнуло в пятки, чтобы предательский пульс не ударил в пальцы.

Укол. Поворот. Еще укол.

Микроскоп явил крошечную львиную лапу, следом — царский платок немес. И, наконец, профиль. Удалось даже сколоть нос, соблюдая историческую правду, хотя Прохор, щурясь в лупу, едва ли оценил бы этот вандализм.

— К чему такая мелочь, Григорий Пантелеич? — парень наблюдал, как я, отирая пот, насаживал композицию на тончайший стержень. — В мути все равно ничего не разглядеть.

— Суть роскоши — в невидимом. Я знаю, что там Сфинкс. Князь узнает. Остальным останется гадать.

Основание с пирамидами ввинтилось в хрустальную сферу. Золотой Египет оказался заперт в стеклянной темнице. Пока шар пустовал, пирамиды сияли в вакууме, ожидая часа, когда их накроет золотая буря. Но с жидкостью мы будем колдовать в финале. Сейчас сфера, чистая и прозрачная, увенчала механизм, ожидая лишь фигурку человека.

Расслабляться рано. Механизм ожил, но оставался безликим. Ему не хватало голоса. Печати.

Золотой диск, девственно чистый, отполированный в зеркало, ждал превращения в лицо рода Юсуповых.

Мир сузился до пятна света под окулярами.

Первым пошел щит. Шесть частей. История безумия и величия татарских князей. Щуп скользил по шаблону, встречая вязкое сопротивление. Система рычагов, уменьшая движение в десятки раз, вгоняла иглу в мягкий металл.

Шррр… Шррр…

Едва слышный звук вибрацией отдавался в кончиках пальцев.

Лев, сжимающий лук и стрелы. На золотом пятачке зверь занимал место меньше блохи. Но игла вырезала когти. Вырезала тетиву.

Через полчаса глаза начали слезиться. Оптика была превосходной, но напряжение — чудовищным. Мозг отказывался воспринимать масштаб: казалось, я ворочаю гранитной глыбой, тогда как стружка выходила тоньше пыльцы бабочки.

— Спирт. Смой.

Прохор действовал с осторожностью археолога, смахивая золотую пыль.

Нижняя часть герба. Крокодил. Геральдический монстр, память о египетских корнях. Игла пошла резать чешую. Каждая пластина — точка. Укол — поворот — выход. Сотни повторений. Подвал, Петербург, далекий Наполеон — всё растворилось. Существовала лишь золотая бездна и творящая в ней жизнь игла.

— Баран, — пробормотал я, переходя к следующему сектору. — Серебряный, вертящийся.

Спиральные рога заставили повозиться. Пантограф скрипел, выбирая люфты, но знание характера машины позволяло делать поправку на износ шарниров.

— Готово…

Голова поднялась от окуляров. Мир поплыл радужными кругами. Шея отозвалась хрустом, протестуя против неподвижности.

Диск покинул зажимы.

Для невооруженного глаза поверхность казалась матовой, бархатистой. Но лупа открывала эпос. В золотом круге диаметром в два сантиметра ожила история. Лев скалился, крокодил бил хвостом, звезды сияли над полумесяцем. Линии четкие, глубокие, безупречные.

— Вставляй, — диск перекочевал к Прохору. Мои руки, битые мелким тремором переутомления, для точной сборки уже не годились.

Щелчок фиксатора.

Кусок свинцовой пломбы лег под матрицу. Тестовый прогон.

Нажатие на шток.

Удар.

Механизм сработал молниеносно. Звери отпрянули, давая дорогу, и матрица впечаталась в мягкий свинец.

Оттиск поднесен к лампе.

Идеально. Свинец зафиксировал всё: выражение львиной морды, завитки бараньей шерсти. На столе лежал подлинный шедевр микромеханики.

— Григорий Пантелеич… — в глазах Прохора читался суеверный ужас. — Как живой.

— Живее всех живых.

Стрелки показывали четыре утра.

Заказ был почти готов. Механическое чудо, пока еще слепое. Хрустальный шар на вершине оставался пустой стекляшкой.

— Самое сложное впереди, Проша, — механизм скрылся под колпаком от пыли. — Тело создано. Теперь нужно вдохнуть душу. Требуется летучее золото и масло, способное удержать его от падения.

— Разве так бывает? — зевнул мальчишка, держащийся на ногах одной силой воли.

— Бывает. Если знать химию. Марш спать. Завтра устроим бурю.

Лаборатория погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов, отмеряющих время по моим законам. Ладонь коснулась холодного бока хронометра Арнольда, принесенного в жертву этому заказу.

Финал напоминал работу сапера с нестабильным боеприпасом. На столе выстроилась батарея склянок, пугающая медицинской чистотой: очищенный глицерин, вазелиновое масло, спирт-ректификат и баночка с тем, ради чего мы не спали ночами — сусальной пылью.

— Пропорция, Григорий Пантелеич? — Прохор держал мензурку двумя руками, боясь дышать. — Как в прошлый раз?

— Нет. Тогда взвесь осела за секунду. Нам нужно три. Золотой шторм обязан длиться ровно столько, сколько требуется для постановки печати. Ни мгновением больше.

«Бульон» требовал маниакальной тщательности. Чистый глицерин слишком густ, он держит золото часами, превращая шар в мутную желтую каплю. Спирт чересчур летуч. Необходим баланс. Тяжелые, маслянистые струи сплетались в единое целое, меняя коэффициент преломления, пока жидкость не стала невидимой для хрусталя.

Следом — золото. Работа напильником здесь считалась бы варварством. Сусальные листы перетирались с солью в ступке битый час, затем соль вымывалась водой. Только так рождаются чешуйки толщиной в микрон, способные парить и ловить свет.

Щепотка ушла в масло. Желтое облако лениво поплыло, рисуя хаотичные разводы.

— Заливаем.

Хрустальный шар, уже хранящий внутри микроскопический пейзаж ждал своей атмосферы.

Стеклянный шприц с длинной иглой подал смесь внутрь. Медленно, по стенке, чтобы не взбить пену. Уровень жидкости полз вверх, затапливая Египет.

— Григорий Пантелеич, гляньте… — тревожный шепот Прохора резанул слух. — Липнет.

Он был прав. Золотые чешуйки, вместо свободного дрейфа, примагнитились к стеклу изнутри, создав неопрятную корку. Статика. Проклятое электричество трения.

— Хм… — шприц лег на стол. — Сухая ветошь. Мы зарядили шар, пока протирали.

— Испортили? — в голосе мальчишки сквозил ужас.

— Нет. С физикой можно договориться.

Ватка, смоченная спиртом, прошлась по поверхности, снимая заряд. Следом — касание заземленным проводом, заранее выведенным на батарею (моя личная страховка из двадцать первого века). Золотая корка неохотно, хлопьями, начала отваливаться от стекла и уходить в плавание.

Когда шар наполнился под горлышко, началась битва с главным врагом гидравлики — воздухом. Единственный пузырек при нагреве расширится, выдавит масло через уплотнения или разорвет сферу.

Мы грели шар в ладонях, вращали, выстукивали пальцами. Мелкие, как бисер, пузырьки неохотно ползли к горловине, цепляясь за грани пирамид. Пытка терпением.

— Всё. Чисто, — выдохнул я через час, когда последняя воздушная жемчужина лопнула на поверхности.

Пробка закручена. Резьба, смазанная глетом с глицерином, через двадцать минут превратит соединение в монолит, недоступный растворителям. Герметичность абсолютная. На века.