Настала очередь главного. Демпфер.

От кусочка тончайшей лайковой кожи, пропитанной маслом, я отрезал микроскопический кубик. Под лупой этот фрагмент выглядел огромным, рыхлым и уродливым. Скальпель придал ему нужную форму, превратив в крошечную подушечку. Капля шеллака, разведенного в спирте, зафиксировала кожу в глубине львиной пасти — там, где верхняя челюсть бьет по нижней, в скрытом от глаз пазу.

Прижав демпфер, я выждал время, необходимое для схватывания клея.

Оставалась сборка. Самый кошмарный этап — вернуть ось на место, попав в отверстия челюсти, пружины и двух рубиновых камней одновременно. Вслепую. На ощупь.

Легкие горели, требуя кислорода, но вдохнуть сейчас означало промахнуться. Первый камень пройден. Пружина. Вторая челюсть. Второй камень. Ось уперлась. Заклинило. Я чуть качнул пинцет. Движение на грани восприятия, скорее мысль, чем действие.

Щелк!

Тихий, мягкий звук возвестил о том, что деталь встала на свое законное место. Выдох получился шумным. Стопорное кольцо замкнуло конструкцию. Лев покинул зажим.

Финальный тест.

Нажатие на рычаг распахнуло пасть. Рубиновый язык сверкнул в луче света, имитируя жизнь. Рычаг пошел вверх.

Челюсть опустилась.

Тишина.

Мягкое, совершенно беззвучное смыкание. Словно лев состоял не из драгоценного металла, а из плоти и крови. Кожаная прокладка проглотила удар.

— Вот так-то, — пробормотал я, чувствуя, как теплая волна облегчения вымывает из мышц напряжение. — Теперь ты настоящий хищник. А хищники зубами попусту не клацают.

Печать вернулась на стол. Нажатие на главный шар запустило спектакль. Золотая буря взметнулась под стеклом, сокол ринулся в атаку, крокодил изогнулся в смертельном пируэте. И львы безмолвно распахнули пасти в яростном тихом рыке.

Абсолютное совершенство.

Откинувшись на спинку стула, я позволил рукам дрожать — теперь можно. Хотелось просто отключиться прямо здесь, на дощатом полу.

Впрочем, отдых оставался непозволительной роскошью. Прошка наблюдал за всем этим с открытой челюстью. Ученик, кажется осознал насколько его учитель с прибабахом.

Упаковывая печать в футляр, я думал о том, что сегодня была одержана маленькая, невидимая миру победа над лишним децибелом.

Утром, сразу после завтрака, я пытался упорядочить мысли, ворочавшиеся в голове неугомонным клубком. Выпал редкий момент, когда все, что обязано крутиться, скрипеть и дымиться, вдруг замерло, позволяя выдохнуть.

Однако покой на Руси — величина переменная. Идиллическую тишину распорол едва слышный перезвон колокольчика у въездных ворот. Курьер.

Варвара возникла на пороге, сжимая в руках конверт. Обычно невозмутимое лицо экономки хранило печать легкой озабоченности, моментально передавшейся и мне.

— Григорий Пантлеич, — в голосе сквозило напряжение. — Курьер из Гатчины. Лично от Императрицы.

Тяжелая гербовая бумага легла в мою ладонь, источая тонкий аромат лаванды — конверт явно проделал неблизкий путь. Сломав сургучную печать, я извлек послание. Каллиграфический почерк Марии Федоровны всегда отличался изяществом, но сегодня в витиеватости букв читалось предвестие тектонических сдвигов в моей судьбе.

Первые же строчки развеяли остатки умиротворения. Волнение Варвары имело под собой веские основания. Императрица пребывала в восторге. Для меня же монаршая радость означала новые хлопоты, сложнейшие задачи и безумные идеи, требующие воплощения в металле.

Я вспомнил давешний разговор с Прошкой. Мальчишка, подливая кипятка, пока я корпел над львами для княжеской печати, сунул свой любопытный нос в бумаги:

— Ну чего вы там, Григорий Пантелеич, строчите? Очередную заумь, с которой Иван Петрович патент получит?

— Это, Прохор, государственная программа, — ответил я тогда, разминая затекшие пальцы. — Для великих князей.

— Как… Великих князей? — присвистнул подмастерье. — Да разве их научишь? Они ведь только и знают, что муштрой да балами живут. Какой там им чертеж?

В своей наивности он попал в точку. Будущие правители, запертые в золотых клетках дворцов, видели жизнь исключительно через призму уставов и придворного этикета. Тепличные растения, которым предстоит руководить империей. Я помнил, что Николай имеет задатки педанта. Если не дать ему настоящую инженерную базу, он всю жизнь будет муштровать солдат, принимая плац за идеально отлаженный механизм. Михаил же, с его кипучей энергией, рискует остаться бравым служакой, знающим о пушках все, кроме того, как сделать их лучше. Не интересная теория и мертвые знания — вот главные враги этих мальчишек.

Именно эти размышления и легли в основу моей «Программы воспитания». В перерывах между пайкой крокодилов и шлифовкой львов я искал способ заставить этих молодых людей чувствовать металл. Понимать его характер и капризы. Они должны перестать быть оторванными от земли баричами, считающими, что механизмы работают по щучьему велению.

Я вспомнил дедов гараж, провонявший дешевым бензином, разобранные до винтика моторы и въевшийся в кожу мазут. Там я учился не по учебникам. Там царил восторг от момента, когда груда мертвого железа вдруг начинала двигаться, повинуясь твоей воле. Именно это ощущение требовалось передать великим князьям. Игру, скрывающую под своей маской самое суровое и эффективное обучение.

«Смею предложить Вашему Императорскому Высочеству нечто более… живое, нежели традиционные учебные программы», — писал я, тщательно подбирая слова, чтобы дерзость замысла не перекрыла почтительности тона.

Для Николая, чья душа тяготела к порядку, требовалась крепость. Настоящая, пусть и в миниатюре, построенная по всем канонам фортификации.

«Представьте редут, — выводил я пером, — каждый бастион, равелин и контрэскарп имеет свое назначение. Враг, будь то оловянный солдатик или соседский мальчишка, застрянет на подступах».

Я расписал процесс, где Николай лично рассчитывает углы стен, заставляя ядра вязнуть в земле, а не рикошетить. Чертит схемы подъемных мостов, постигая на практике принцип рычага. А ров? Это же полноценная гидротехническая задача: рассчитать уклон так, чтобы вода из ручья заполнила его самотеком, без помощи насосов. Инженерная мысль должна стать для него осязаемой.

Михаилу же, явно тяготеющему к ратному делу, я приготовил иное искушение. Изучение баллистики по таблицам меркнет перед возможностью самому отлить пушку.

«Сначала из олова, затем, при успехе, из бронзы. Важно изучить поведение металлов в огне, их свойства и капризы».

В моем плане фигурировали малые горны и специальные формы. Михаил должен чувствовать жар металла, его податливость и упрямство. А венцом обучения станут испытания на полигоне — с метательными машинами и катапультами.

«Его Императорское Высочество Михаил Павлович, — витиеватость фраз помогала сгладить углы, — на собственном опыте познает суть траектории, дальности полета и влияния ветра. Сила инерции перестанет быть абстракцией из учебника».

Все это подавалось под соусом игры, увлекательного приключения, где истинные инженеры и артиллеристы вырастают сами собой, без принуждения сверху. Долго же я редактировал тот черновик, балансируя между убедительностью и этикетом. Мария Федоровна известна своей строгостью, и реакция могла быть любой.

И вот передо мной лежал ответ.

«…Я не нахожу слов, чтобы выразить свое восхищение вашей прозорливостью, Григорий Пантелеич. Ваше предложение, столь необычное и смелое, озарило меня… Мои дети, я уверена, обретут в ваших уроках не только знания, но и истинную страсть к делу…»

Дочитав до конца, я улыбнулся.

«…Посему прошу вас быть завтра непременно во дворце. К десяти часам пополудни. Мои мальчики уже ждут встречи с вами, сгорающие от любопытства…»

Сгорающие от любопытства. Как же. Скорее всего, они изнывают от скуки в ожидании очередного седовласого наставника. Моя задача — превратить эту скуку в пламя интереса.

Вернув письмо в конверт, я усмехнулся. Значит, все же я еще и гувернер для будущих самодержцев. Жизнь становилась все интереснее и опаснее. Придворные интриги — это вам не кляп в поршне. Здесь ошибка стоит дорого.