Каждое утро в последнее время стало изощренной пыткой неподвижностью. За последний месяц я в совершенстве овладел искусством лежать не дыша, пока правая нога превращается в деревяшку. Виновник страданий, Доходяга — бывший заморыш, раскормленный сливками и фанатичным обожанием Анисьи, — трансформировался в лоснящегося черного наглеца. Избрав мои колени своим троном, шерстяной узурпатор спал, развалившись поперек одеяла — сгусток абсолютного, монументального покоя. Любое движение грозило разрушить этот монарший сон, что в кошачьем кодексе, несомненно, каралось как измена родине.

— Эй, Ваше Величество, — шепнул я. — Аудиенция окончена. Мне пора строить будущее, а вам — геноцидить грызунов. Ну, или хотя бы имитировать бурную деятельность.

Приоткрыв один желтый глаз, полный векового презрения к людской суете, кот демонстративно зевнул, обнажая частокол острых зубов. Затем, лениво потянувшись и выпустив когти в пододеяльник, он, одарив меня взглядом оскорбленной невинности, соизволил спрыгнуть на пол.

Свобода.

Поднявшись, я с размял затекшие мышцы и привычно нащупал трость. День обещал привычное безумие: усадьба пульсировала в ритме военного завода, переведенного на круглосуточную пахоту.

Световой день пожирала Лавра. В сырых подвалах и на шатких лесах под куполом шла настоящая битва. Мы тянули медные вены маслопроводов, вгрызались в камень колонн, монтировали гидравлические прессы. Отец-казначей, наблюдая за таянием запасов церковного золота, глушил какую-то сивуху литрами и истово крестился при моем появлении, но возражать не смел — слово Митрополита оставалось законом.

— К Рождеству, отче, — успокаивал я его, вытирая промасленную ветошь. — К Рождеству храм засияет так, что даже грешники уверуют.

Еженедельные побеги в Гатчину стали не столь неприятными, я просто игнорировал Ламздорфа. Уроки с наследниками превратились в отдушину: мы строили модели мостов, разбирали по винтикам паровые машины и до хрипоты спорили о баллистике ядра. Ламздорф, осознав поражение в войне за умы, больше не лез под руку, мрачно наблюдая из угла, как будущие правители империи перековываются в технарей.

Настоящая же жизнь просыпалась с первыми звездами. Запершись в лаборатории, в тишине и уединении, я колдовал над «Древом Жизни». Эскиз я довел до ума, каждую деталь отрисовал отдельно.

Однако задача обернулась катастрофой. Рассчитать передаточное число или огранить алмаз — это пожалуйста, здесь работают законы физики. Но живопись не была моей хорошей стороной от слова «совсем». Двадцать миниатюр размером с ноготь мизинца требовали жизни, а у меня выходили мертвые кукольные маски. Неделя мучений и дюжина испорченных эмалевых пластин ясно дали понять: дилетанту здесь не место. Требовался профи.

Спасение меня, что неожиданно, Элен.

Помешивая чай в своем будуаре, она выслушала мое нытье о кривых руках и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня всякий раз сердце сбивалось с ритма.

— Тебе повезло, друг мой. В Петербурге проездом Орест Кипренский. Только закончил Академию, но молва уже прочит ему славу гения. Он пишет божественно. И, по счастливому стечению обстоятельств, он… мой должник.

Молодой, порывистый Кипренский, с горящим взором и вечно перепачканными краской манжетами, меня заинтересовал. Я явился в его временное пристанище при художественной мастерской и предоставил ему эскизы. Бегло осмотрев их, он фыркнул:

— Механика? Тоска смертная. Но идея с древом… В этом есть искра. Берусь. При условии полной творческой свободы.

Ударили по рукам. Работал Кипренский страстно, запойно. Вооружившись тонкими кистями, он переносил на эмаль черты детей Марии Федоровны, ругался, хохотал, требуя вина и света.

Камнем преткновения стал образ главной героини — Софии Доротеи Вюртембергской. Юной принцессы, приехавшей в чужую холодную страну, чтобы стать женой наследника. Мне требовалась девочка, полная надежд и страхов, которой она была сорок лет назад. Живая, настоящая и забытая всеми.

Перерыв все доступные гравюры, я нашел лишь застывшие маски величия.

И снова помогла Элен.

В один из забегов в ее дом, она положила передо мной небольшой, пожелтевший от времени лист.

— Откуда? — я склонился над рисунком.

— Не спрашивай, — палец коснулся губ. — У меня свои источники. Скажем так… это из личного альбома одной старой фрейлины.

С бумаги на меня смотрела юная София, с чуть припухшими губами и огромными глазами. Волосы, свободные от высоких причесок, рассыпались по плечам. Никакого императорского пафоса. Просто девушка. Я тогда не знал как благодарить Элен. Кажется, нужно придумать ей особое украшение — чуть позже.

На следующий день я уже беседовал с художником.

— Это она, — кивнул я. — Орест, мне нужна именно эта эмоция. Перенесете на эмаль?

Кипренский долго вглядывался в набросок.

— М-да, — выдохнул он. — В этом клочке бумаги жизни больше, чем во всех парадных залах Эрмитажа. Сделаю.

Работа закипела с новой силой. Пока Орест писал лица, я создавал тело Древа.

Извилистые золотые ветви сплетались в сложный узор. Основные стволы — дети: Александр, Константин, Николай, Михаил, дочери. От них разбегались тонкие побеги внуков. Сверяясь с генеалогией, я имел козырь перед любым герольдом — память о будущем.

Зная наперед, кому суждено родиться, зная, как разрастется династия, я оставлял на ветвях «спящие почки». Пустые золотые гнезда, плотно закрытые бутоны. Места для грядущих портретов.

— Зачем здесь пустота? — Кипренский тыкал кистью в схему. — Никого же нет. Композиция рушится.

— Пока нет, — ответил я, сгибая проволоку. — Но будут. Дерево должно расти, Орест. Не памятник прошлому, а обещание будущего.

Мое тайное послание, зашифрованное в металле, знак того, что род Романовых не прервется. Что жизнь сильнее смерти.

Ночи слились в бесконечный калейдоскоп: верстак, золотые трубки, расчет углов, подгонка шарниров. Мой бессменный ассистент Доходяга дрых прямо на чертежах, иногда приоткрывая зеленый глаз, чтобы проследить за моими руками или попытаться поймать лапой блестящий инструмент. Однажды, опрокинув банку с флюсом и залив половину стола липкой жижей, он в ответ на мою брань лишь посмотрел с невинным видом: мол, сам виноват, развел бардак.

— Не мешай, тиран, — ворчал я, отодвигая наглеца. — Мы с тобой творим историю. Ну, или хотя бы пытаемся выбить мне дворянство.

Кот мурлыкал, соглашаясь.

Степан и Илья с головой ушли в заказ Лавры — там нужно было отлить сотни бронзовых деталей, и я не дергал их без крайней нужды. Моим единственным помощником остался Прошка. Мальчишка вытянулся за лето, раздался в плечах, и в его глазах появилась спокойная уверенность человека, знающего свое дело.

— Ну что, Прохор, — сказал я, раскладывая на верстаке листы металла. — Пришло время заниматься ботаникой. Только не той, что в саду, а нашей, огненной.

Нам предстояло создать листья, вернее, сотни листьев. И они должны были быть красивыми, они должны были жить.

Самая сложная задача — биметалл. Мне нужно было создать пару, которая будет реагировать на тепло свечи, как мимоза на прикосновение. Структура должна быть немного иной, не такой как в заказе с «Лирой». В моем времени это решалось просто — промышленный прокат. Здесь же мне предстояло самому «сварить» этот бутерброд.

Я выбрал латунь и сталь. У латуни высокий коэффициент расширения, у стали — низкий. При нагреве латунь будет стремиться удлиниться, сталь будет ее держать, и пластина изогнется. Теоретически все проста, а вот на практике — ад.

— Раздувай горн, — скомандовал я. — И следи за цветом. Перегреем — спалим цинк в латуни, и она станет хрупкой, как стекло.

Мы провели неделю в чаду и копоти. В горле першило от металлического привкуса, глаза слезились. Первая партия пластин расслоилась при прокатке — я переборщил с флюсом. Вторая оказалась слишком жесткой — листья не гнулись, а лениво подрагивали. Третья просто лопнула при остывании с противным, звенящим звуком.