— Григорий Пантелеич… — просипел Ефимыч, опасливо косясь на металлическое чудовище. — Иван Петрович, опять? Хоть ночью дайте поспать людям.

— Все в порядке, Ефимыч, — я хмыкнул. — Иван Петрович шалит. Научный эксперимент.

— Научный… — сторож с сомнением втянул носом воздух. — Серой несет. Не к добру.

— Иди спать, Ефимыч. Все под контролем.

Дождавшись, пока старик скроется, я повернулся к «зверю». Теперь, когда механизм не пытался нас убить или оглушить, можно было рассмотреть детали.

— Значит, «самокатка»? — спросил я, постучав набалдашником трости по деревянной раме.

— Она самая, — кивнул Кулибин, размазывая копоть по лицу рукавом. — Та, что для Двора делал. Педали я, правда, выкинул. Зачем ноги бить, когда такая силища в упряжке?

Шасси внушало уважение: три колеса — два задних гиганта и одно поворотное спереди. Дубовая рама, окованная железом, по прочности не уступала пушечному лафету. Но внимание приковало другое. Там, где у обычной самокатки положено быть педалям, тянулась хитроумная конструкция из пластин и штифтов.

Цепь.

— А это откуда? — я указал на нее.

— «Бесконечная передача», — в голосе механика зазвенела гордость. — Собственного сочинения. Три ночи не спал, пальцы в кровь, зато клепки держат намертво.

«Цепь Галля», — отметил я про себя. Андре Галль изобретет ее только через двадцать лет. А русский левша уже склепал ее в сарае, просто потому что надо было как-то передать вращение.

— Допустим. А как ты трогаешься? — резонно заметил я. — Мотор работает, вал крутится. Ты же не можешь стоять на месте.

— А я и не стою, — усмехнулся он. — Гляди.

Рука изобретателя легла на боковой рычаг.

Домкрат?

— Перед запуском вывешиваю заднее колесо. Оно в воздухе крутится, вхолостую. А как ехать надумал — дергаю рычаг, колесо падает, цепляет грунт — и пошел!

В воображении тут же нарисовалась картина: рывок, удар, прыжок обезумевшей телеги.

— Ты же шею сломаешь, Иван Петрович. Это ж катапульта.

— Зато быстро! — парировал он. — Рвет с места, аки ядро!

Я покачал головой. Сцепление. Ему нужно сцепление. Но объяснять принцип работы фрикционных дисков сейчас — только время терять. Вместо этого я перевел взгляд на колеса. Обычные, тележные, с железными ободами.

— А тряска? На булыжной мостовой из тебя дух вышибет вместе с зубами. Зверь-то пудов пять весит.

— Трясет, — неохотно признал Кулибин. — Но я подушку подложил.

— Подушка — мертвому припарка. Тебе нужна резина. Гуммиластик.

— Каучук? — удивился старик. — Дорогой он, зараза. И мягкий, как сопля. На жаре плывет, на морозе крошится. Толку-то от него?

— Его надо варить. С серой.

Пошарив взглядом по полу, я подцепил кусок угля у кузнечного горна и прямо на беленой стене мастерской начал набрасывать схему.

— Берешь сырой каучук, мешаешь с серным цветом, нагреваешь. Он станет твердым, упругим, как подошва. Навариваешь полосу на обод — и будет тебе счастье. И зубы целы.

Кулибин изучал рисунок, щурясь от дыма.

— Варить с серой… Чудно. Но гуммиластик у аптекарей найдется. Попробую.

Внезапно он развернулся ко мне, сверля внимательным, цепким взглядом:

— Я даже не буду спрашивать откуда такие познания. Рассуждаешь, будто всю жизнь моего зверя чинил.

Я усмехнулся, покручивая в руках трость. Перед глазами на мгновение всплыл мой гараж. Старые «Жигули», разобранные до винтика, запах дешевого бензина, въевшийся мазут под ногтями и бесконечные споры мужиков о карбюраторах и шаровых опорах. Каждый советский человек был автомехаником поневоле. Хочешь — не хочешь, а надо.

— Жизнь — лучший учитель, Иван Петрович, — ответил я уклончиво. — У меня много… воображения.

Кулибин хмыкнул. Не поверил, конечно, старый лис, но допытываться не стал.

— Темнишь ты, мастер. Ой темнишь. Да мне без разницы, откуда знания. Главное — работает. Искра твоя сработала? Сработала. Значит, и каучук сдюжит.

Он ласково похлопал монстра по раме.

— И еще одно, — я указал тростью на выхлопную трубу. — Грохот. Тебя полиция заберет за нарушение спокойствия, да и сам оглохнешь. Вон, полквартала перебудил.

— Громко, — согласился изобретатель. — Зато слышно издалека. Пусть боятся.

— Бояться не надо. Надо глушить.

Рядом с рецептом резины на стене появился набросок банки.

— Труба входит в емкость. Внутри — перегородки с отверстиями. Газы бьются о стенки, теряют силу, выходят тихими. Глушитель.

— Как в печке дымоход с коленами? — мгновенно ухватил суть Кулибин.

— Именно. И убери бак с трубы, Христа ради. Это опасно. Сделай змеевик.

Мы, два безумца, стояли в темном дворе и обсуждали будущее транспорта, пока весь остальной мир спал при свечах.

— Пойдем в дом, — я поежился от ночной сырости. — Найдем чего-нибудь поесть и чаю выпьем. А то у меня от твоей «науки» в горле першит.

— И то дело, — согласился механик. — А монстра я накрою. Пусть спит.

Он бустро укрыл своего зверя и мы двинулись к дому. Ефимыч проводил нас подозрительным взглядом.

А в моей голове, вытесняя образ монстра на колесах, уже рождалось иное видение. Стремительная, хищная форма, закованная в полированный металл. Машина, созданная восхищать. Машина, достойная Империи. И я точно знал, как перенести ее на бумагу.

В кабинете мы раздули самовар и раздобыли в буфете холодную курицу, перекусили в тишине, давая ушам отдохнуть от адского грохота. Я же мысленно раскручивал появившуюся идею.

Кулибин, раскрасневшийся от горячего чая и триумфа, в изнеможении откинулся в кресле, прикрыв глаза. Я же сидеть не мог. Адреналин, бурлящий в крови, гнал мысли галопом.

Тот монстр в сарае был гениален и безнадежно уродлив. Чтобы эта машина вышла на улицы Петербурга и не была проклята как дьявольская колесница, ей требовалось тело.

Оккупировав стол, я выудил из бювара лист плотной бумаги.

— Что ты там колдуешь? — лениво поинтересовался Кулибин, не разлепляя век.

— Шью костюм твоему зверю. Король не должен разгуливать голым.

Перо нырнуло в чернильницу. В памяти всплыл не утилитарный «Форд» и не штампованный «Мерседес» — безликие жестянки будущего. Я вспомнил образ, увиденный однажды в музее и заставивший меня замереть в благоговении.

«Bugatti Type 57SC Atlantic». Черная жемчужина тридцатых. Капля ртути, застывшая в полете.

Его кузов создавали из магниевого сплава, который невозможно варить, поэтому детали соединяли заклепками. Шов, словно спинной хребет доисторического ящера, шел через весь корпус. Вынужденная мера, превращенная гением Жана Бугатти в высокий стиль.

Идеально. У нас нет сварки. Нет прессов. Зато есть медники, способные выколотить на болванах любую форму. И есть заклепки.

Перо заскользило по бумаге, рождая силуэт.

Длинный, бесконечный капот, скрывающий уродливый цилиндр и бак, напоминал нос быстроходной яхты. Кабина — низкая, покатая, плавно перетекающая в хвост. Капля. Форма, выточенная самим ветром. Крылья — объемные обтекатели, скрывающие колеса, словно напряженные мышцы бегущего хищника.

— Ого… — Кулибин открыл глаза и, подойдя к столу, навис над плечом. — Это что за чудо-юдо рыба?

— Не рыба, Иван. Это ветер в виде металла.

Я провел жирную линию вдоль всего корпуса. Хребет.

— Смотри. Берем два листа меди. Выколачиваем. Складываем края вместе, отгибаем наружу — и проклепываем. Сотни заклепок. Медных, с круглыми, полированными головками. Частый шаг, как жемчужная нить. Это даст жесткость конструкции. И это будет… ювелирно.

— Клепать… — механик задумчиво почесал подбородок. — Дело говоришь. Медники справятся.

Я продолжал набрасывать детали, подходя к машине как ювелир к оправе для редкого камня.

Решетка радиатора. Охлаждение — наша главная боль. Нужен поток. На бумаге возникла высокая, узкая арка в форме подковы, затянутая частой латунной сеткой. Через нее воздух будет бить прямо в ребра перегретого цилиндра.

И, конечно, глаза.