За кустами едва слышно хрустнула ветка. Генерал Ламздорф наблюдал за сценой из партера, и я кожей чувствовал его торжество. «Балаган! Я же говорил — грязный мужицкий балаган!».

Скользнув взглядом по кислым физиономиям, я позволил паузе затянуться. Ламздорф наверняка уже мысленно формулировал разгромный рапорт. Превосходно. Чем ниже сжата пружина ожиданий, тем сильнее будет отдача.

Лекции оставлю университетским сухарям. Мой метод — провокация.

— Михаил Павлович, — голос прозвучал спокойно. — Не окажете ли любезность?

А чего тянуть с представлениями друг другу. Они в курсе кто я. Нужно разрывать шаблоны, хотя и рискую.

Набалдашник-саламандра указал на гирю, чернеющую на сочной зелени, словно забытое ядро после штурма крепости. Младший князь встрепенулся, бросил вопросительный взгляд на мать и, получив едва заметный кивок, шагнул вперед.

— Попробуйте поднять ее, Ваше Высочество. Одной рукой.

Мальчишеская гордость сработала безотказно. Михаил, крепкий для своих одиннадцати лет, смело присел перед снарядом. Шестнадцать килограммов литого чугуна — серьезный вызов. Сапожки скрипнули, упершись в дерн. Пальцы обхватили холодную, шершавую дужку. Натужное сопение, побагровевшее лицо, вздувшаяся жилка на шее… Гиря неохотно оторвалась от земли, качнулась и с глухим стуком, примяв желтые головки одуванчиков, рухнула обратно. Вторая попытка закончилась тем же. Гравитация победила.

— Тяжела, — выдохнул он, отступая и потирая ладонь, на которой остался ржавый след.

И тут тень отделилась от деревьев. Ламздорф ждал именно этого момента. «Давай, давай, старый павлин, распушай хвост. Тем звонче будет щелчок по клюву».

— Полноте, мастер, — голос генерала звучал холодно. — Негоже Великому князю заниматься грузчицким трудом. Для этого существуют слуги. Да и не пристало будущему офицеру надрываться по-мужицки. Сила — в выправке и дисциплине.

Не дожидаясь ответа, генерал подошел к снаряду. Рывок — и пудовая чугунная чушка с легкостью взлетела на уровень груди. Только тонкая синяя жилка, пульсирующая на виске, выдавала усилие, скрытое за выправкой. Задержав вес в воздухе ровно настолько, чтобы все оценили триумф армейской муштры над штатской немощью, он аккуратно, без стука, опустил гирю на место. Жест, пропитанный презрением.

Я позволил себе вежливую улыбку. Генерал сам, добровольно, сунул голову в петлю.

— Ваша сила достойна восхищения, генерал, — поклон вышел вежливым. — Однако позвольте продемонстрировать, что правильный рычаг порой важнее крепких мускулов.

Подхватив один из блоков, я подошел к старому дубу. Узловатая ветвь, нависающая над поляной, стала идеальной точкой опоры. Пара движений — и веревка перелетела через сук. Сноровисто, как матрос на такелаже, я собрал простейший полиспаст: один блок неподвижный, второй — подвижный, привязанный к гире. Запахло смоленой пенькой и разогретой медью. Конструкция выглядела незамысловато, почти по-детски, вызывая у Ламздорфа снисходительную гримасу — так смотрят на возню муравьев в песочнице.

— Готово, — я протянул свободный конец каната Михаилу, следившему за манипуляциями с затаенным дыханием. — А теперь, Ваше Высочество, прошу вас. Не напрягайтесь. Тяните одним пальцем.

Мальчик с недоверием взялся за веревку. Покосился на каменное лицо генерала, на меня, и робко потянул.

Блоки скрипнули, проворачиваясь на осях, и законы механики вступили в свои права. Чугунное ядро, казавшееся приросшим к центру земли, плавно поползло вверх. Михаил ахнул, глаза его расширились. Ещё одно легкое движение детской руки — и груз взмыл под самую ветку. Забыв про этикет, мать и субординацию, мальчик дергал веревку, хохоча от восторга власти над материей. Он, ребенок, одной левой управлял тяжестью, которая только что унизила его.

Повернувшись к Ламздорфу, я увидел статую. Генерал стоял, окаменев, его лицо, выражавшее самодовольство и строгость, превратилось в маску растерянности. Взгляд его метался между парящей гирей и сияющим Михаилом — привычная картина мира, где сила равна власти, рассыпалась прямо на его глазах, погребая под обломками весь его педагогический авторитет.

— Как?.. — вырвалось у генерала.

— Никакой магии, ваше превосходительство. Исключительно механика, — я позволил себе легкую усмешку, подходя к звенящей от напряжения веревке. — Взгляните. Прямой подъем потребовал бы усилия в полный пуд. Но эта система из двух блоков дробит вес, распределяя нагрузку. Мы, если угодно, обманули вес, разделив тяжесть на четыре части. Теперь с этой задачей справится и младенец.

Пальцы скользнули по туго натянутой пеньке.

— Однако Вселенная не терпит должников. Выиграв в силе, мы неизбежно проиграли в расстоянии. Чтобы поднять груз на один аршин, Михаилу Павловичу пришлось вытянуть четыре аршина веревки. Таково золотое правило механики. И, смею заметить, государственного управления. Умный механизм — будь то машина или министерство — делает слабого сильным, позволяя совершать то, что недоступно грубому напору одиночки.

Николай, хранивший молчание, заинтересованно повернул голову и подошел ближе. Его взгляд игнорировал парящую гирю, приклеившись к блокам и скользящим по шкивам тросам.

А вот и мой клиент. Этому не ярмарочный фокус нужен, а чертеж. Будущий инженер на троне. Он пытался мысленно разобрать систему на узлы и понять принцип передачи усилия. В глазах будущего императора впервые зажглась искра неподдельного интереса.

Мария Федоровна, наблюдавшая за сценой с непроницаемым лицом сфинкса, позволила себе едва заметную улыбку. Первый экзамен сдан.

Пока Михаил, войдя в раж, продолжал терзать гирю, доводя до белого каления лакея, вынужденного то и дело распутывать петли, я переключил внимание на старшего брата. Николай стоял чуть поодаль, все еще препарируя взглядом полиспаст. Он анализировал.

— Ваше Высочество, — мой голос вывел его из задумчивости. — Теперь ваш черед.

Подойдя к сундуку, я рывком опрокинул его на траву. На землю высыпалась груда одинаковых, гладко оструганных дубовых брусков, наполнив воздух ароматом свежей стружки. Был еще совсем маленький кусок бечевки.

— Представьте, Николай Павлович, что вы — командующий авангардом. Вашей армии нужно форсировать вот этот ручей, — трость указала на узкую протоку, весело журчавшую в метре от нас. — Времени нет, вражеские разъезды висят на хвосте. В обозе — ни гвоздей, ни веревок, ни скоб. Только то, что саперы успели нарубить в ближайшей роще. Вот эти бревна. Постройте мост.

Николай смерил взглядом кучу брусков, затем — преграду. Задача была принята. В его глазах мелькнуло знакомое выражение математика перед нерешенным уравнением. Никаких лишних вопросов. Он просто подошел и взял в руки два бруска, взвешивая их, оценивая плотность и баланс материала.

Первая попытка вышла прямолинейной: два бруска легли параллельно, образуя основу, но стоило начать настил, как хлипкая переправа рухнула в воду. Коротковаты. Николай нахмурился, поджав губы. Следующий заход — примитивный «шалаш», вроде солдатского костра. Опоры встали, однако под весом первой же перекладины разъехались в стороны, рассыпавшись с жалким, сухим стуком. Бечевка могла помочь скрепить только одно крепление, настолько оно было малым по размеру.

Михаил, бросив свою игрушку, с любопытством наблюдал за мучениями брата. Мария Федоровна отложила книгу. А вот генерал Ламздорф начал откровенно нервничать: хаос на вверенной ему территории разрастался.

Николай предпринял еще несколько штурмов, с каждой неудачей становясь все более резким. Он пытался подпирать конструкцию, с силой вгонять бруски в сырую землю, но физика беспощадна. Лицо цесаревича пошло красными пятнами — фамильная черта Романовых, когда ледяное самообладание трещит под напором упрямой реальности. Он не привык проигрывать, особенно задачам, которые казались обманчиво простыми.

— Прекратите мучить ребенка! — нервы Ламздорфа сдали. Он подошел, нависая надо мной. — Это издевательство, а не урок! Великий князь не плотник, чтобы копаться в грязи…