Он казался ожившей прусской гравюрой времен Фридриха Великого. Мундир, затянутый до хруста ребер, сидел на нем как влитой, а вместо модного французского парфюма от его превосходительства разило казенным сукном и воском. Мне он сходу не понравился и это явно взаимно. От него веяло специфическим могильным холодом, который источает абсолютная власть, не терпящая возражений. Скользнув по мне блеклыми, водянистыми глазами и не удостоив лицо даже секундной задержки, Ламздорф перевел взгляд на сундук. Тяжелый ящик как раз опустился на гравий, вызвав на лице генерала гримасу, в которой без труда читалось: «Очередной шарлатан, пролезший в альков истории через дамскую прихоть».

— Вы — мастер Саламандра? — его голос скрипнул, напомнив звук несмазанных петель.

— К вашим услугам, ваше превосходительство, — я слегка поклонился, опираясь на трость.

— Мои услуги вам не потребуются, — отрезал он, даже не пытаясь скрыть раздражения. — А вот ваши здесь неуместны. Что это за хлам?

Палец, обтянутый белой лайковой перчаткой, брезгливо ткнул в сторону моего багажа.

— Это реквизит для занятия, генерал. Учебные пособия, необходимые для наглядности.

— Пособия? — уголок его рта дернулся в кривой усмешке, и складка на щеке стала жестче. — Я полагал, их императорским высочествам преподают науки, а не ярмарочные фокусы. У великих князей сейчас по расписанию латынь. Грамматика, склонения, спряжения. То, что укрепляет ум и формирует дисциплину. А ваши… сундуки нарушают утвержденный режим.

Не знаю как какой-то сундук может нарушать режим, но я не стал спорить. Классическая механика подавления: передо мной стоял воспитатель наследников престола, фигура колоссального влияния, а я оставался всего лишь залетным ремесленником. Мое присутствие здесь — досадная ошибка мироздания. Передо мной захлопнулись тяжелые ворота имперской бюрократии, и простой отмычки к этому замку в моих карманах не наблюдалось.

— Распоряжение государыни императрицы… — начал я, пытаясь нащупать слабину в его броне, но он оборвал меня на полуслове.

— Распоряжения государыни касаются сути занятий, но не их формы и места. Проносить на территорию парка громоздкие предметы запрещено. Оставьте ваш балаган здесь. Сами же можете проследовать. Если великие князья найдут в своем плотном графике свободную минуту, возможно, они вас примут.

Конфликт грозил вот-вот взорваться. Спорить с этим истуканом — все равно что пытаться доказать теорему Ферма полковому барабану: он упрется из принципа, и никакой логикой его не пробьешь. Однако отступать я не собирался. Без содержимого сундука весь урок превратится в болтовню, в бессмысленное сотрясание воздуха, которого эти стены наслушались вдоволь.

Не меняясь в лице, я извлек из внутреннего кармана сюртука письмо — личное послание, начертанное рукой Марии Федоровны на плотной бумаге с ее вензелем. Легкий аромат фиалок, исходивший от письма, казался чужеродным в этой казарменной атмосфере. Я не стал ничего зачитывать, просто протянул сложенный лист генералу.

Ламздорф смерил меня тяжелым взглядом, в котором промелькнуло раздражение, но бумагу взял. Пока он вчитывался в ровные строчки, его лицо медленно меняло цвет, переходя от уверенного багрянца к мертвенной бледности. Императрица, будучи тонким политиком, не приказывала прямо. Она лишь «выражала надежду», что господин генерал окажет «всяческое содействие» мастеру Саламандре в его «новаторских педагогических опытах», и что местом для сего занятия она «находит весьма удачным» именно парк, у Березового домика. Каждое слово было обернуто в бархат, но внутри, подобно стилету, скрывалась сталь. Отказать означало пойти против личной воли вдовствующей императрицы, чего даже такой служака позволить себе не мог. Не знаю, какие тут кипят страсти, но эту бумажку мне сунул в руки мимопроходящий служка буквально за пару мгновений как появился Ламздорф.

— Так, — процедил он сквозь зубы, возвращая письмо. Бумага в его руке едва заметно подрагивала. — Хорошо.

Щелкнув пальцами, он подозвал двух лакеев, до этого скромно стоявших в тени деревьев, сливаясь с парковыми статуями.

— Сопроводите господина. И проследите, чтобы его… пособия не нанесли ущерба казенному имуществу. И чтобы занятие не вышло за рамки приличий. Доложите мне о каждом шаге.

Развернувшись на каблуках с такой резкостью, будто услышал команду «кругом!», генерал зашагал прочь, чеканя шаг. Небольшая тактическая победа, но с горьким привкусом. Я нажил врага, который теперь будет ждать малейшей ошибки. Кажется я вляпался в какие-то очередные большие игры.

Наш странный караван тронулся вглубь парка. Впереди, сгибаясь под тяжестью сундука, шагали мои люди. По бокам, словно конвой, двигались лакеи Ламздорфа, с нескрываемым любопытством косясь на нашу поклажу. Я замыкал шествие, размеренно постукивая тростью по гравию и вдыхая влажный воздух. Шуршание камней под сапогами успокаивало. Гатчинский парк настраивал на рабочий лад. Здесь не было места хаосу, а именно хаос я собирался сюда привнести, если можно так выразиться.

Наконец, за поворотом аллеи показалась цель. «Березовый домик». Снаружи он выглядел как грубая, нарочито небрежная поленница, сложенная из березовых дров простым мужиком. Идеальная маскировка, скрывающая роскошный павильон внутри. Символ, который я выбрал для первого урока, был безупречен: не суди о вещах по внешней оболочке, суть всегда скрыта глубже, под слоем коры и пыли.

У входа нас уже ждали.

Мария Федоровна сидела в глубоком кресле, вынесенном прямо на молодую траву. В тонких пальцах она держала томик Руссо, но мысли ее явно витали далеко от французской философии — взгляд императрицы был цепким и оценивающим, сканирующим меня, как ювелир сканирует неограненный алмаз. Рядом с ней, вытянувшись в струну, стояли два мальчика.

Николай, старший, в свои тринадцать выглядел пугающе взрослым. Высокий, неестественно прямой, с плотно сжатыми губами. Этот парнишка напоминал уменьшенную копию Ламздорфа. Его холодные серые глаза смотрели на меня без детского любопытства, с отстраненным вниманием. В этой осанке уже безошибочно угадывался будущий самодержец — педант, для которого мир состоит из четких инструкций.

Одиннадцатилетний Михаил являл собой полную противоположность брату — живой, вертлявый. Он с трудом сдерживал кипящее внутри нетерпение, то и дело бросая жадные взгляды на мой сундук. Его глаза горели азартом первооткрывателя. Но строгий взгляд матери и ледяное настроение брата заставляли его стоять смирно, заложив руки за спину. Он напоминал пружину часового механизма, заведенную до отказа и готовую сорваться, разнеся в клочья весь этот чинный порядок.

Отвесив глубокий поклон сначала императрице, затем — наследникам престола, я выпрямился, опираясь на трость.

— Прошу простить за ожидание, Ваше Величество. У входа возникли небольшие… бюрократические трения.

— Я знаю, — уголки ее губ едва заметно дрогнули. — Генерал Ламздорф уже имел неосторожность поделиться своим недовольством. Он полагает, вы намерены устроить здесь балаган. Надеюсь, вы его не разочаруете.

— Постараюсь, Ваше Величество, — улыбка вышла чуть насмешливой. — Но наше представление будет несколько иного рода.

Короткое движение руки — и замки отозвались щелчком. Тяжелая крышка пошла вверх, заставив лакеев и самих князей податься вперед в ожидании чуда: заводных автоматонов, сверкающих линз или алхимических реторт. Но Ваня с невозмутимостью могильщика извлек на свет совсем иное. На молодую траву шлепнулись грубые мотки пеньковой веревки. Следом, стукнув о землю, легли деревянные блоки с тусклыми медными шкивами и охапка гладко оструганных дубовых брусков. Финальным аккордом, заставившим помощников натужно кряхтеть, стала пудовая чугунная гиря, выкатившаяся к ногам зрителей.

Над поляной повисло разочарованное молчание. Николай нахмурился, словно ему подсунули фальшивую монету, Михаил издал скорбный вздох. Даже в глазах императрицы читалось недоумение. Лакеи переглядывались, пряча ухмылки в воротники: набор выглядел инвентарем портового грузчика, а не наставника монарших особ. Где магия? Где обещанный блеск науки?