Стараясь не смотреть по сторонам, я двинулся к служебному входу, но пройти незамеченным не удалось. В прозрачной стене мастерской видно было как меня разглядывают мои люди.

Здесь царила жара. Илья ворочал щипцами у тигля, Степан правил заготовку на наковальне. Заметив меня, оба замерли. Работа встала.

— Григорий Пантелеич! — вытирая руки о фартук, Илья открыл дверь и вышел навстречу. — Слава Богу, живой… А то болтают всякое, мол, в усадьбе бой был…

Он осекся, вглядевшись в меня. Видимо, вид у шефа был — краше в гроб кладут. Серая кожа, потухшие глаза, сгорбленная спина.

— Как вы? — тихо спросил подошедший Степан.

Ситуация требовала лидерской речи. Успокоить, раздать указания по охране, проверить заказы. Я открыл рот, но слова застряли в горле. Физическая невозможность говорить о делах сковала челюсти. Тошно было даже думать о золоте и заказах.

— Работайте, — выдавил я хрипло, избегая встречи взглядами. — Все… потом.

Проходя мимо, я спиной чувствовал их растерянность. Будто побег, дезертирство от собственных людей, которым мне нечего было предложить, кроме уныния.

Я мечтал только об одном: добраться до двери, повернуть ключ и отключиться.

Оставалось совсем чуть-чуть, когда путь преградила знакомая фигура. Иван Петрович.

Выглядел главный механик империи привычно эксцентрично: камзол нараспашку, в руках — промасленная ветошь. Мурлыкая что-то под нос, он вдруг остановился. Выцветшие, окруженные сеткой морщин глаза впились в мое лицо, просто долгий, пронзительный взгляд, от которого не спрячешься за маской успешного дельца. Он видел человека, которого ломает изнутри.

Я попытался проскользнуть вдоль стены.

— Здравствуй, Иван Петрович. Я спешу.

— Спешишь? — для своего возраста он двигался на удивление резво, мгновенно перекрыв дорогу. Хватка на моем локте оказалась жесткой, как клещи. — И куда же ты, мил человек, так торопишься?

— Оставь, — я дернул рукой, но старик и не подумал разжимать пальцы.

— Не оставлю, — он фыркнул. — На тебе лица нет, Григорий. Ты чего удумал? Запереться и выть на луну?

— У меня дела. Счета. Варвара просила…

— Врешь, — перебил он спокойно. — Никаких счетов тебе сейчас не надо. Тебе надо, чтоб тебя не трогали. А вот этого я тебе не позволю.

Вдруг сменив тон, он расплылся в хитрой, почти плутовской улыбке:

— Ты как раз вовремя! Оказия вышла… Прямо беда! Был я вчера на толкучке, на Апраксином. У старьевщика Михеева. Видел там… штуку одну. Механизм! Вроде от голландских часов, а может, и от музыкального ящика. Шестерни — загляденье, латунь звонкая! Мне такая позарез нужна для регулятора в нашей самокатке. Но Михеев, старый плут, цену ломит, да и сомневаюсь я — вдруг зубья там сточены? Глаз у меня уже не тот, сам знаешь.

Он тараторил быстро, увлеченно, неся откровенную чушь. Какая шестерня? Какой Михеев? В его мастерской станков на тысячи рублей, он любую деталь выточит за час лучше швейцарцев.

— Иван Петрович, помилуйте, — простонал я. — Какая толкучка? Какие часы? У нас считай война, людей убили…

— Вот именно! — рявкнул он, снова хватая меня за пуговицу сюртука. — Война! А на войне, брат, главное — не опускать голову! Пойдем, глянешь? Тут недалеко. Пройдемся.

— Нет. — Я попытался отстраниться. — Мне нужно в кабинет.

Обернувшись к Ивану, я искал поддержки, но телохранитель, стоявший внизу лестницы и блокировавший путь к отступлению, смотрел на нас исподлобья. Он явно не разделял моих стремлений.

Бунт? Бунт на корабле. Старый механик и немой телохранитель спелись, решив спасти меня от самого себя, даже если для этого придется вытолкать шефа на улицу.

В глазах Кулибина не было ни капли веселья, только тревога и решимость.

— Идем, Григорий, — сказал он тихо. — Нельзя тебе сейчас одному. Сожрешь себя. Идем. Я угощаю.

Сопротивление потеряло смысл. Может, он и прав? Что ждет меня в кабинете, кроме собственных демонов?

— Ладно, — выдохнул я, опуская плечи. — Веди к своему Михееву. Но если это опять какая-то ржавая дрянь…

— Золото, а не дрянь! — просиял старик, тут же подхватывая меня под руку, словно боясь, что я передумаю. — Самый яркий металл!

Солнце на улице ударило в глаза, заставив зажмуриться, но этот свет был лучше, чем тьма моих мыслей. Я сделал шаг, потом другой. Кулибин семенил рядом, продолжая что-то рассказывать, Иван с егерями пристроились рядом.

Я шел в никуда, ведомый старым чудаком.

Наш марш по набережной меньше всего напоминал променад праздных горожан. Справа, чеканьем подбитых сапог отбивая ритм, нависал Иван. Замыкали шествие двое егерей, чьи жилистые фигуры с трудом скрывало мешковатое штатское платье. Головами парни не вертели, одного их взгляда хватало, чтобы встречный поток — от лоточников до чиновников — инстинктивно шарахался к стенам, расчищая фарватер.

Петербург в этот день словно задался целью меня добить. Солнце, редкий гость на здешних широтах, жарило с какой-то южной мстительностью. Золотые шпили и купола пылали огнем, а Нева превратилась в зеркало с тысячами бликов. Город, разомлевший от зноя, источал ароматы. Вокруг кипела жизнь — смех, торг, суета, — на фоне которой я ощущал себя покойником, по чьей-то прихоти вытащенным из гроба на ярмарочный балаган.

Этот свет, шум, буйство красок вызывали раздражение. Но старый лис Кулибин знал, что делает. Не давая мне провалиться в кататонический ступор, он дергал, тормошил, заставлял фиксировать реальность.

— Глянь, Григорий, на гранит, — трость механика с костяным стуком ударила по парапету. — Думаешь, почему он веками стоит и в Неву не сползает? Не из-за веса камней, нет.

Я скосил глаза. Старик щурился на солнце.

— Он стоит, потому что ему тесно, — продолжил Иван Петрович, с любовью проводя ладонью по шершавому, нагретому камню. — Каждая плита давит на соседку, вжимается в нее насмерть. Они держат друг друга в тисках. Дай им волю — и вся набережная поплывет в грязь.

— К чему это, Иван Петрович? — голос звучал хрипло, будто горло забило песком.

— К мостам. Знаешь ли ты про мой проект, деревянныймост через Неву? Академики тогда вопили: «Рухнет!». А я им: «Сила не в бревне, а в клине». Арка тем крепче, чем сильнее на нее давит груз сверху. Тяжесть — это не беда, Григорий. Тяжесть — это то, что заставляет конструкцию работать, сбивает ее в монолит. Без нагрузки конструкция рассыпается.

Смысл его слов доходил с задержкой, продираясь сквозь вату в голове. Старик говорил не о камнях. Он рассуждал о прессе, под который угодил я. И о том, что именно это давление может сделать меня крепче, если материал не даст трещину.

Зимний остался позади. Кулибин трещал без умолку, виртуозно меняя темы, утаскивая меня в мир понятных категорий — векторов, рычагов, модулей упругости. Туда, где нет предательства, зато есть сопротивление материалов.

Постепенно парадные фасады сменились постройками попроще. Публика тоже упрощалась: вместо дам с кружевными зонтиками и лощеных офицеров появились бородатые мужики в армяках, чумазая детвора, крикливые торговки рыбой. Воздух потяжелел запахами тины и дегтя.

— Жарко, — Кулибин стянул треуголку, отирая лысину клетчатым платком. — В глотке сухо, будто песку поел. Пора бы и смазать механизмы, а, Григорий?

Оглядевшись, я понял, что мы где-то, где приличных вывесок не наблюдалось.

— Знаю я одно местечко, — механик хитро подмигнул. — Тут, рукой подать.

Мы свернули с набережной на хлипкие дощатые мостки, ведущие к баржам с дровами. Настил под ногами ходил ходуном, сквозь щели поблескивала черная невская вода. Впереди, на сваях, притупилось приземистое строение, больше похожее на сарай. Над входом болталась выцветшая до нечитаемости вывеска.

— Иван Петрович, — я притормозил, с сомнением разглядывая этот шедевр зодчества. — Вы серьезно? Оттуда несет как из трюма работорговцев.

— «Фартина», — смакуя слово, произнес он. — Лучшее заведение.

— Не по чину, — поморщился я. — И с безопасностью вопросы. Вход узкий, контингент мутный. Зарежут за часы, фамилии не спросят.